Конечно, важными элементами записок были не запахи бумаги, на которой они были написаны, и — чтобы избежать преждевременного раскрытия того, что было разработано Гевиннером и двумя молодыми леди, можно процитировать содержание одной-единственной записки — от Глэдис к Гевиннеру, доставленной в сумерках белым голубем и принесшей ему романтический совет, если это можно назвать советом.
«Дорогой адресат и любитель голубей, — с этого места записка становится цитируемой, — мне необходимо напомнить вам, что использование термина „рыцарь ночного образа“ взамен термина „рыцарь ночного образа жизни“ не просто словесная причуда, но вещь высочайшей важности — пока человек, находясь в тюрьме своего собственного тела, способен помнить о своем духе. Ваша Глэдис». Был еще и постскриптум: «Понаблюдайте за возвращающейся белой птицей!»
Гевиннер понаблюдал за возвращающейся белой птицей и увидел, что она расправила свои снежные крылья, просто подняла их, не двигая, а потом, как будто подхваченная внезапно налетевшим порывом ветра, исчезла в воздухе, превратившись в дымку.
Только через день-два после начала работы в кафе Глэдис отвела Билли в сторону и сказала ему, что она сотрудница отдела контршпионажа Проекта, но об этом факте не следует говорить никому, включая Брейдена Пирса.
Билли поверил ей. Он так страстно влюбился в Глэдис, что она могла сказать ему, что она — Божья матерь, и он бы ей поверил, но Билли все же показалось, что ее методам не хватало некоей утонченности, какой требовал, по его мнению, контршпионаж. Она непрерывно вела междугородние разговоры с общего телефона, а как только у нее выдавалась свободная минутка, она открывала портфель и начинала изучать ксерокопии синек. По крайней мере два раза в неделю ее навещал мужчина с усами, выглядевшими совершенно фальшивыми, и они разговаривали на иностранном языке, звучавшем непохоже на все земные языки, а однажды вечером Билли застыл, увидев, как этот господин с усами вынул из кармана живую птицу и дал ее Глэдис вместе с картонными бирками, кусочками проволоки и книжечкой с загнутыми углами, по предположению Билли — кодовой книжкой. Такие методы контршпионажа показались ему слишком явными. Несовременными. В ту ночь, когда они с Глэдис остались одни, закрывая автокафе, он поведал ей об этих опасениях.
Глэдис заверила его:
— Мы используем такие открытые методы, — сказала она, — чтобы разоружить вражеских шпионов ложным впечатлением, что мы, дескать, дураки. Билли, ты должен успокоиться, веришь ты мне или не веришь, если хочешь, чтобы я работала здесь, в твоем кафе… или мне перейти в какое-нибудь другое место?
Этот разговор состоялся в маленькой конторке автокафе и превратился в нечто очень интимное, когда она выключила свет.
После этого у Билли возникло гордое и приподнятое чувство. Он чувствовал, что что-то очень большое и чудесное должно вот-вот случиться, и что он, простой и невежественный человек, будет его участником, избран быть им.
Отец Ачесон из собора Св. Марии и священник доктор Петерс из Методистской Епископальной церкви были приглашены на обед в резиденцию Пирсов вечером в субботу, 16 марта. Это было знаком новой дружбы, возникшей между двумя конкурирующими пастырями. Всего только год назад доктор Петерс, как говорили, утверждал: «Я разорву мертвую хватку католицизма в этом городе», а отец Ачесон заметил, что протестантизм и атеизм держат двери открытыми для волков Азии. К примирению их привел никто иной как Брейден Пирс, у которого они должны были обедать в следующую субботу. Для возникновения этой новой дружбы Брейденом был сделан неплохой ход. Он послал каждому пастырю чек на пять тысяч долларов с оплатой в течение месяца и с запиской, гласившей: «Я хочу, чтобы вы, дорогие мои, пожали друг другу руки на трибуне во время следующего собрания Гражданской Лиги Товарищеского Плеча, которое состоится во вторник, и если вы не пожмете руки и не объедините свои усилия в деле превращения нашего общества полностью в христианское, то эти два чека будут стоить не больше, чем бумага, на которой они напечатаны».
Способ сработал чудеснейшим образом. Оба пастыря не только пожали друг другу руки на трибуне, но так обнимались друг с другом, демонстрируя свои братские чувства, что во всем доме не осталось ни одного сухого глаза, когда они сели за стол и приступили к цыпленку по-королевски.