А, как я узнал уже потом, значительно позже, он даже и не пытался. Ведь ему и вовсе сообщили о моей героической гибели в битве при Никополе, вместе со всеми людьми барона Рейтингера. Так что, моя здешняя «семья» считала меня мёртвым. А какой выкуп за мёртвого?
Не имея больше сил держаться на ногах, я кое-как отыскал себе местечко и в изнеможении сел прямо на земляной пол, с наслаждением прислонившись спиной к грубой дощатой стене барака. Стало немного легче. Что за жуткий день! Хорошо, что он подходил к концу. Но, будут ли последующие дни лучше? Тот ещё вопрос… Сейчас я об этом не думал. Я был страшно измотан и морально и физически. Сказывалась и потеря крови. Нервное напряжение постепенно спадало и стали напоминать о себе многочисленные раны. Всё тело жутко ныло и болело. Меня, как будто пропустили через мясорубку. От боли, усталости и безысходности я невольно застонал и непроизвольно смачно так матюкнулся, забыв даже, где находился — по-нашему, по-русски…, от души, чтоб хоть как-то полегчало…
— Совсем плох, малец, — сочувственно сказал кто-то, глядя на меня, — Слышите? Как бредит, несчастный… Что-то бормочет непонятное.
— Потерпи, парень, — проговорил по-немецки, сидевший на корточках рядом со мной уже не молодой воин из какого-то племенного ополчения, — Господь сохранил нам сегодня жизнь. А сколько людей полегло…? Страшно сказать. Нам повезло, так что — грех жаловаться.
— На долго ли? — усомнился другой пленник, — Пресвятая Мадонна! Кто знает, что у этих нехристей на уме. Может нам на завтра какую-нибудь ещё более изуверскую казнь готовят?
— Ничего. Сегодня выжили. Глядишь, с милостью Господней и дальше не пропадём.
— Да, на него одного уповать только и остаётся…, - вздохнул кто-то.
— Во истину так… Помолимся…
Но мне сейчас, блин, было совсем не до разговоров и молитв. Чувствовал я себя весьма хреново. Скрючился на полу, я был едва в сознании, хотя всё слышал, что говорили вокруг. Разумеется, все только и обсуждали, по горячим следам, перипетии только что закончившейся битвы. Насколько я мог понять, она завершилась полнейшем разгромом нашего крестоносного войска.
— И, как только Господь мог допустить такое? — причитал кто-то в дальнем углу, — Почему он позволил этим проклятым безбожникам-сарацинам одержать сегодня верх?
— Господь здесь ни при чём, — энергично возразил ему кто-то, — Всё дело в этих спесивых господах-рыцарях. Гори они в аду…
— Но они же так славно бились…
— Да, славно. Но, только — бестолково. Если бы они так же славно бились, но вместе со всеми, а не сами по себе, то сейчас бы мы праздновали победу, а не турки.
— Заткнись ты, задница! Пока я не вырвал твой поганый язык, — гневно крикнул кто-то говорившему, — Много ты знаешь. Я — оруженосец мессира Жана де Руа. Он бился, как настоящий лев, вместе с остальными. Мой господин, как и многие другие, погибли героями, пока ты делал в свои штаны. Да, что там говорить… Это просто — кошмар! Весь цвет нашего рыцарства остался сегодня лежать там — на поле боя…
— Ужас. Говорят, что даже сам коннетабль, вместе с маршалом и герцогом Жаном попали в плен. А король Сигизмунд еле спасся?
— Верно говорят, — неохотно процедил бывший оруженосец.
— Это точно, — отозвался ещё один раненый воин, — Сам видел… его Величество, вместе со своей свитой так драпал, что чуть не утонул в реке, пока плыл к генуэзским кораблям. Хорошо ещё, что те догадались спустить на воду лодки и стали подбирать тонущих христиан. Многие так и утонули, а короля едва выловили мокрого, словно мышь…
— Как же это случилось?
— Турки охватили нас с флангов свой конницей, да ещё и комендант Никополя, в самый разгар битвы велел открыть ворота и их гарнизон сделал неожиданную вылазку, ударив нам прямо в тыл. Зажали нас со всех сторон, как в мышеловке и деваться уже было некуда. Народу полегло — тьма… Остальные кинулись к реке, в надежде на помощь генуэзского флота, но те в битву так и не ввязались, убоялись, сучьи дети, турок. Слава Богу, что хоть подбирали тонущих. И на том спасибо. Жаль меня ранили в ногу, и я уже не успел добежать до воды…
— Выходит, перехитрил султан нашего короля. Вот и конец всему…
— Что же теперь с нами будет?
— На всё — воля Божья… Главное — все мы живы, а там видно будет.
«Вот это — точно, — подумал вдруг я про себя, — Пока человек жив у него всегда может быть шанс. Только мёртвые уже никаких шансов не имеют». Значит — надо выжить!