— Остудите его, молодцы, — попросил Корнуайе. Палач черпнул ковшом рассола и плеснул его на раны мужика.
— Не холодно? — поинтересовался Корнуайе и, не дожидаясь ответа, приказал палачам: — Подогреть!
— Ух! — Мужика передернуло, как от ожога.
— Ну, может, чего вспомнил, тезка? — уважительно спросил Корнуайе. — Говори уж, не тяни, родной. А то долго тебя греть да студить. Соль-то дорога нынче…
— Все я уж сказал.
— Значит, пришел ты за полдень… Ладно. А что у Жака делал?
— Выпил малость…
— Это чего же среди недели-то?
— А сенокос я выдержал, надо и передохнуть малость…
— Ну, это дело святое… Оброк-то свез, а?
— Воза два уже, ваша милость. Еще воз остался.
— Эка незадача! Жена-то есть?
— Имеется…
— Так… А детишки — тоже?
— Пятеро.
— Ишь ты! Немало настрогал… Жалко их, поди?
— Кто родимое дитя не жалеет? — насупился мужик. — Только злодеи…
— Вот и выходит, что ты злодей! — сказал Корнуайе. — Пятерых решил сиротами оставить, каково? Ну, отвечай живее: зачем вокруг кабинета лазил? Живее! Ах ты, дерьмо мужичье, в молчанку играешь?! Жиганите его!
— Ух! Крепко! — пробухтел мужик.
— Рассол!
— Матерь Божья, спаси и помилуй! — прорычал мужик.
— Еще плеткой! Еще раз! Еще с ходу! Еще раз!
— Ух! Ух! Ух! Ух!
— Ну и неразговорчивый же ты! — посетовал Корнуайе. — Молчать будешь, живым не быть. Скажешь, зачем лез в кабинет? Тогда повиси, хоть обсохнешь маленько… Так, значит. Говорящие не говорят, может, немой чего скажет. Ну, что, брат Птица, попался?
Вилли сделал кривую рожу и благодушно ухмыльнулся.
— Ишь какой, и впрямь поверишь, что дурак глухонемой, — напряженно вглядываясь в лицо юродивого, размышлял Корнуайе. — А может, он и не подосланный вовсе, а? Мало, что ли, брехунов, скажут, вор, а он и не вор вовсе. Блаженного человечка обидим…
— Вот я и говорю, отпустить надо! — вставила Клеменция. — Какой он шпион, умом тронутый!
Корнуайе уловил своим цепким взглядом, что какая-то искорка надежды промелькнула в глазах Вилли. «Слышит, гад! Подумал — выпустим… — обрадовался старик. — Ну, добро, не сорвись рыбка с крючка, заглотни поглубже…»
— Это надо же! — возмутился он. — Ну народ! Оговорили дурачка, а сами в кусты… А ведь знают точно, говорили. Дескать, подсыл он, от самого епископа, по кличке брат Птица? Дескать, без ушей, а с крылышками…
В лице Вилли мелькнула тень вполне осмысленного беспокойства. «Э-э, сынок, — внутренне усмехнулся Корнуайе, — да ты, брат, скоро заговоришь, хоть и немой!»
— А ведь кто рассказал-то? Хе-хе-хе! — Корнуайе затряс бородой. — Сам подсыльщик, которого взяли с грамотой!
— Не говорил я! — вдруг сказал мужик, висевший на блоке. — Врет он все, брат Птица!
— Осел! — ахнул «глухонемой». — Продал, орясина мужицкая!
Заржали все, кроме мужика и юродивого. Даже забитый в колодки Ганс Риттер, лежавший на скамье для порки с окровавленным и исполосованным задом, по которому ползали жирные мухи, и тот, кривясь от боли, хихикнул.
— Чудо! Чудо, Господи! — дурашливо возопил Корнуайе. — Немой заговорил, а глухой услышал.
— Не богохульствуйте, сударь! — пожурила его Клеменция. — Не поминайте всуе имя Божие!
— Какое там всуе! — прокряхтел Корнуайе. — Все немой да глухой, да из ума выстегнутый, а он вдруг заговорил… Ну как, брат Птица, может, еще что скажешь?
— Проклятье! — сказал Вилли. — Свяжись с мужичьем — вечно влипнешь.
— Как говорить будешь, добром? А то, может, угольев?
— Обойдусь как-нибудь…
— Добром, значит?! Ладно. Этих двоих вниз, колодец закрыть войлоком. Нечего им слушать, много узнают — скоро состарятся…
Палачи сняли со скамьи Ганса Риттера и, зацепив крюком за кандалы, опустили в «каменный ящик». Затем туда же был отправлен и Жано, снятый с веревки. На колодец положили толстую дубовую крышку, а поверх кинули войлочную кошму.
— Говори! — приказал Корнуайе.
— Плевать мне на вас, — вскричал Вилли. — Плевать! Убьете, так спасибо скажу…
— Ишь ты… — хмыкнул Корнуайе, испытующе глянув на шпиона. — Угольев ему!
ПЕРВАЯ НОЧЬ ЛЮБВИ АГНЕС ФОН МАЙЕНДОРФ
(продолжение)
Два сплетенных нагих тела, Франческо и Агнес, с азартом предавались своему занятию… Агнес, чувствовавшая себя куда лучше, чем вначале, уже успела привыкнуть и даже научиться радоваться тому, что было в нее введено. Эта чудесная штука, ритмично и нежно скользившая там, в таинственной глубине, уже почти не доставляла ей боли. Она уже не рвала, как вначале, а ласкала ее. Если сперва ей казалось, что ее с размаху насадили на кол, да еще принялись толочь им ее внутренности, то теперь она готова была оторвать эту штуку с корнем, лишь бы ее не вынимали. Да и вообще все стало прекрасным. Ей нравилось всем существом ощущать крепкое, сильное, мускулистое мужское тело, обвивать его ладонями, нежно сжимать и разжимать ляжки вокруг его бедер, тереться об него грудью и животом, опутывать своими волосами… Ее рот с набухшими от постоянных поцелуев губами, казалось, искал на лице, шее и плечах Франческо еще не поцелованное место. Извиваясь под ним, она стремилась подставить под его поцелуи свои уже стократно целованные и облизанные им груди, шею, плечи… Как жадно, ненасытно они целовались! Как похрустывали у них суставы от тесных и жарких объятий! А какое бесстыдство и веселье царило в их бурлящих душах — и вовсе трудно передать.