— Жан! — со слезами в голосе позвал Альберт. — Открой глаза, Жан! Мы их уложили, посмотри!
— Полно тебе, — шмыгнул носом и, стряхнув со своей пухленькой щеки слезинку, скрипнул зубами отец Игнаций. — Я помолюсь за его душу, видит Бог, он был добрый христианин… Но надо спешить! Ему сейчас лучше, чем нам, нельзя забывать о делах мирских… Надо прорваться на верхнюю площадку и зажечь огонь…
— Да, да, сейчас… — всхлипнув, пробормотал Альберт и, бережно опустив Корнуайе на пол, надавил ему на веки. Отец Игнаций пошевелил губами, делая вид, что молится, и, подхватив меч одного из убитых, шагнул в дверь. Альберт, размазывая по лицу кровь и слезы, последовал за ним.
На лестнице было пусто. Снизу тянуло дымом и гарью. Поворот, еще поворот, и Альберт первым выбрался на площадку донжона. Никого, кроме двоих убитых монахов, сраженных латником, несшим охрану площадки. Его нашли здесь же, исколотого копьями. Расправившись с ним, монахи ушли с площадки вниз. Здесь на башенной площадке, всегда лежала под навесом куча хвороста. Его они и запалили факелом, принесенным из комнаты. Огромный язык пламени, видимый на много миль вокруг, вздыбился над башней. В непроглядной тьме безлунной ночи казалось, что только этот огонь и есть на белом свете. Но зажжен он был не для освещения, а для того в первую очередь, чтобы дать знать всем вассалам Шато-д’Ор, что их сюзерен в беде и нуждается в помощи.
— Вон, в Сен-Люке увидели! — сказал отец Игнаций, показывая пальцем на огонек, загоревшийся слева от башни.
— А этот — в Буавилле! — вскричал Альберт, увидав еще огонек.
— Сен-Колетт!
— Миньон!
— Пуффендорф!
— Салад!
— Бельвилль!
Перечислить все замки они не успели: их отвлек шум и бряцание оружия, доносившиеся снизу.
— Монахи! — воскликнул Альберт. — Умрем как мужчины, святой отец?!
— Я, конечно, не против, если такова воля Божья, — спокойно сказал отец Игнаций, — но, ей-богу, зачем же спешить? Помоги-ка мне лучше сдвинуть вот этот камушек…
На площадке некогда стояла мощная катапульта для стрельбы по неприятельским стенобитным машинам и судам, проплывающим по реке. Катапульта от дождей и сырости загнила, и ее разобрали на дрова, а вот боезапас ее — тяжеленные, грубо оббитые и закругленные камни — остался. Их было штук двадцать, и каждый весил, на нынешние меры веса, килограммов по сто.
Пыхтя и чертыхаясь, отец Игнаций и Альберт покатили камень к люку, ведущему на лестницу. Поддев свой снаряд мечами, они опрокинули его в люк. Камень покатился сперва как бы нехотя, неторопливо переваливаясь со ступеньки на ступеньку. Потом стал набирать скорость и, отчаянно грохая по ступенькам, стал раз за разом прыгать вниз все быстрее и быстрее. Вскоре он летел уже со скоростью автомобиля. В этот момент он и врезался в первого монаха, смял, разбил и сломал его, растерев по ступеням лестницы, затем, чуть замедлив скорость, полетел дальше, неся смерть всем, кто попадался у него на пути. Чудовищный грохот, издаваемый мчащимся камнем, породил среди монахов панику. Вместо того чтобы попрятаться на площадках или в комнатах, монахи с перепугу заметались по лестнице. Внизу их ждал пылающий огонь и удушливый дым, а сверху катилось ужасающее своей беспощадностью и неуязвимостью каменное чудище. Оно легко, словно былинки, подминало под себя и растерзывало тела людей и, почти не замедляя хода, неслось дальше, калеча и убивая все живое…
— Лихо! — восторженно сказал Альберт.
— Своих бы не подавило, — беспокоился отец Игнаций.
С башни было видно, что число огоньков, загоревшихся в ответ на призывный костер Шато-д’Ора, все увеличивалось. Там, в пяти, а то и в десяти милях от замка, бароны и кавалеры седлали коней, собирали дружины. Всего Шато-д’Ор в нынешние времена мог выставить три тысячи воинов. Однако ни отец Игнаций, ни Альберт не догадывались, что сигнал на башне Шато-д’Ора увидели не только их вассалы, но и многие крупные и мелкие феодалы, которые восприняли его как призыв к восстанию против маркграфской власти. Большинство рыцарей, баронов, виконтов и даже графов уже знали о возвращении из Палестины Ульриха, были наслышаны о его подвигах, храбрости и силе и с радостью готовы были признать в нем своего вождя. «Наконец-то! — восторженно кричали владельцы замков, ревнители старинных вольностей, государи стран площадью от нескольких десятков квадратных километров до нескольких гектаров. — Наконец-то у нас есть вождь!» Со всех углов марки, за сорок-пятьдесят миль от Шато-д’Ора, собирались дружины, трубили боевые рога. Тридцать тысяч всадников, пеших копейщиков, лучников, оруженосцев под предводительством знатнейших персон марки стекались сперва к замкам кавалеров, потом уже — группами по сто-двести человек — к замкам баронов, по триста-четыреста — к виконтам, по тысяче-две — к графам, и уж оттуда все двигались под Шато-д’Ор… Но до прибытия их было далеко.