— Вот, смотрите, хозяин! — сказала она и простодушно протянула ему мешочек. Мариус взял кошелек, высыпал на ладонь монетки и перстенек, спокойно подбросил их, поймал, затем поочередно попробовал цехины и серебро на зуб и сказал:
— Ворованные они у тебя, девка, и перстень тоже ворованный! Не пойдет…
— Как не пойдет?! — не веря своим ушам, произнесла Марта. — Я их заработала… Заработала я их!
— А ты еще заори, что тебя грабят! — посоветовал Мариус. — Народ собери, пусть увидят, какая ты сарацинка…
— Отдай деньги! — взмолилась Марта. — Или возьми, да отпусти!
— Нет, молодушка, — криво улыбнулся Мариус, — скидывай эти одежки да иди к гостям, шлюха! А ты думала, стерва, отпущу я тебя? Ишь ты!
— А монахи как же? — спросила Марта, на глаза которой наворачивались слезы…
— Монахи-то? — хмыкнул Мариус. — Монахи не скоро проснутся, я им чуток порошка дал, сонное зелье… К завтрему только очухаются, а о тебе скажу — сбежала ваша сарацинка, и все! Поверят!
— А мессир Ульрих с Марко хватятся?
— Не хватятся, им не до тебя, — уверенно заявил Мариус. — Слышно, мужики сказывали, воевать они с епископом будут. Епископ под Шато-д’Ор войско привел, сорок тыщ! Не устоять Шато-д’Ору-то… Так что не спеши туда, а то пришибут ненароком.
Марта зарыдала. Ее красные, обвисшие от пьянства щеки замалиновели, по ним ручейками побежали слезы. В голос она ревела только, когда ее били, чтоб разжалобить того, кто бил, в других же случаях плакала тихо, кусая губы и изредка всхлипывая. Ей не привыкать было терпеть и душевную, и физическую боль — получать удары, валяться по уши в грязи, слушать грязные слова… Но тут ее вдруг втоптали в грязь, когда она считала, что уже отмылась от нее, ее ткнули носом в дерьмо, когда она думала, что больше никогда не будет его нюхать. И потом ее обвинили в воровстве, а она не крала этих денег, она заработала их пусть грязной, подлой, но все-таки работой. Перстенек, правда, действительно ворованный, но ведь не в нем дело, а в принципе. И взбешенная Марта бросилась на хозяина, квелая и неуклюжая баба — на рослого матерого мужика. Она хотела вцепиться ему в рожу, в бороду, выцарапать глаза… Но Мариус ткнул кулаком, и Марта, словно подушка, шлепнулась о стену клетушки.
— Ах ты, стерва поганая! — прошипел Мариус, презрительно разглядывая Марту, из носа которой ручьем текла кровь. — На хозяина руку поднимать?
Он цепко ухватил Марту за грудки и, подняв на ноги, наотмашь хлестнул своей тяжелой ладонью по щекам. Справа! Слева! Справа! Слева! Потом кулаком в зубы, еще кулаком под ребро, еще по лицу! Марта только ахала и стонала под этими жестокими ударами… Но злоба ее не угасала. Получая удар за ударом, она все тянулась к бороде и глазам Мариуса. Ее пятерня дотянулась-таки до щетинистой щеки хозяина, и острые нестриженые ногти чиркнули по коже, разодрав ее до крови. Озверев от боли, Мариус принялся бить ее еще сильнее, сшиб на землю и стал пинать ногами. Марта, подставляя под удары бока и плечи, обдирая руки о мелькающие у лица сапоги из жесткой воловьей кожи, закрывала голову, одновременно пытаясь схватить его за ногу. И ей удалось это! Она обхватила сапог кабатчика мертвой хваткой и, дернув изо всех сил, свалила его с ног. Взревев как медведица, она шмякнула его кулаком по лицу и с радостью увидела, как у кабатчика из носа хлынула кровь. Навалясь на Мариуса всем телом и не давая ему приподняться, она вцепилась ему в волосы, пытаясь добраться до глаз. Мариус остервенело барахтался и извивался под ее мощной тушей, хрипел и молотил ее свободной рукой по голове. Но, лежа на спине, сильно размахнуться он не мог, а баба тем временем клочьями рвала ему бороду и волосы… Внезапно Марта вспомнила, что рука-то у нее не одна и что левой рукой она сможет дотянуться до того, что спрятано у Мариуса в штанах… Но вместо члена левая рука ее нащупала рукоятку ножа, висевшего на поясе кабатчика, и она стремглав выхватила его из ножен. Мариус попытался сдержать ее руку, но не смог. Марта успела переложить нож в правую руку и, испустив злорадный рык, всадила нож в горло кабатчику, прямо под обросший бородой кадык…
— Ы-ых! — Мариус просипел что-то. Из глотки у него хлынул фонтан крови, и он с хрипом выпустил изо рта несколько кровавых пузырей. Лицо его посерело, глаза остекленели… Но Марта этого уже не замечала: несколько минут она с яростью всаживала в кабатчика нож, удар за ударом, кромсая его лицо и превращая в бесформенную массу.