Развалившись на кровати, Агнес мечтала о том, чтоб сон ее поскорее сбылся: «О, милый Альберт! Если бы ты мог явиться сюда сейчас, в эту комнату! Господи, хоть бы он влетел в это окно, провалился через крышу, вырос из-под пола, просочился сквозь стену, только бы оказался здесь, у меня! Пусть увидит меня, пусть обнимет, пусть ляжет на меня… Пусть!.. Сделай же это, Господи, не наказывай свою рабу так строго… О Господи, смилуйся, дай мне его, я хочу его, Господи!!!»
Всякий нормальный человек того времени счел бы, услышь он эту молитву, что дьявол прочно овладел душой несчастной девицы, и ее мольбы обращены не к Богу, а только к черту. Таких явлений в те времена и не понимали, побаивались, а посему жгли лиц, заподозренных в общении с дьяволом, на большом или медленном огне, дабы с помощью огня очистить душу несчастного от скверны. То, что при этом обугливалось тело, никого, кроме сжигаемого, не волновало. Жуткая мысль о том, что она молится дьяволу, вскоре пришла в голову и самой Агнес. Она проворно накинула на себя рубаху и платок, бухнулась на колени перед Распятием и долго и покаянно просила Бога избавить ее от искушений, соблазнов, а также от прочих козней нечистого. В завершение молитвы она пообещала прекратить свои сатанинские забавы и обещала сходить к исповеди. Затем, успокоившись, она отперла дверь и кликнула служанок.
— Мари! Жюли! Быстро, одеваться и умываться!
Оставив Агнес за утренним туалетом, перенесемся в комнату Клеменции, где паж Теодор читал ей Библию.
— «…И пришли пред Гиву десять тысяч человек отборных из всего Израиля, и началось жестокое сражение; но сыны Вениамина не знали, что предстоит им беда. И поразил Господь Вениамина пред израильтянами, и положили израильтяне из сынов Вениамина двадцать пять тысяч человек, обнажавших меч…» — читал мальчик латинский текст, а Клеменция в это время размышляла о своих делах. Монотонное чтение ее, разумеется, очень мало интересовало.
«Если Ульрих не вернется к вечеру, это значит, что план маркграфа удался, — думала она. — Но меня поражает наглость, с какой Ульрих вверил себя пути, зная, что маркграф сделает все, чтобы не пропустить его в замок. Андреа, безусловно, заслуживает розог! Дерзкая девчонка посмела вмешаться в дела господ! Хорошо, что еще полгарнизона не увела за Шато-д’Ором! Но каков мой возлюбленный деверь! Едет, словно его вокруг ждут только цветы и восторги — никаких преград! Неужели я волнуюсь? Господи, ведь все будет хорошо?! А что хорошо? Убьют Ульриха? Или хорошо, если он доберется сюда и убьет мое дитя? Господи! Разреши ты это как угодно — только без кровопролития…»
— Милая тетушка, — прошептал Теодор, — я, осмелюсь сказать, дочитал до того места, которое вы указали…
— Ну что же, молодец, — рассеянно сказала Клеменция, — иди-ка сюда…
«Зачем гадать, что может быть? — думала она. — Пути Господни неисповедимы!».
Теодор подошел к ней вплотную.
— Ну, что стоишь? — повысила голос Клеменция. — Забыл, чему я тебя учила?
Она задрала подол своего тяжелого платья и, не вставая с кресла, втянула мальчика между своими ногами, а затем спустила ему штаны.
— Ничего колбаска, — усмехнулась она, ощупывая напрягшуюся плоть Теодора, — вот сюда ее… Чик… И вставили…
— Милая тетушка, — сказал паж, — я не умею стоя.
— Это точно так же, как и лежа, только надо чуточку больше поработать!
— Вот так?
— Совершенно верно. И постарайся поменьше болтать.
— Слушаюсь, милая тетушка.
Упершись руками в могучие бедра Клеменции, мальчик, поблескивая глазенками, смешно возился у нее между ног, без усилий проталкивая в ее тело свою тонкую гибкую плоть. Клеменция, полулежа в кресле, прикрыла глаза и в полудреме продолжала свои размышления:
«Когда они придут, как их встретить? Сделать вид, что ничего не произошло? Могут подумать, что это оскорбление. Если сделать вид, что рада, не поверят. Нет, первое все-таки лучше, да и проще. Господи, да лишь бы он вернулся! Как нежно орудует этот ребенок… Но все же это не Ульрих, не Ульрих! Его бы мне сейчас… Свят, свят! Грех-то какой!»
— Тебе нравится так? — сонно спросила она пажа.
— Очень нравится, тетушка! — азартно сказал мальчик. — Приятно…
— Мне тоже нравится, — сказала Клеменция, — но так ты устанешь…
— Мне кажется, тетушка, что чем дольше трешься, тем слаще…
— Ого! Так ты, пожалуй, и брызнешь на меня…
Мальчик хихикнул и сказал, немного смущенно:
— Милая тетушка, мне не хочется писать…
— А ты думаешь, что брызнуть — значит пописать на меня? Нет, мой мальчик, если ты брызнешь, то не тем, чем писают… Пойдем-ка, ляжем на постельку!