Каліноўскі. Наше общение столь мимолётно, а возможная просьба об услуге могла бы быть столь значительна и ответственна, что я, право же, пока должен умолчать о ней.
Фавелін. Но почему, если я раскрываю вам свою душу, можно сказать, нараспашку?
Каліноўскі. Во-первых, всякая душа — потёмки. Во-вторых, друзья не раз говорили мне, и не без оснований, о том, что я нередко доверял тем, кто предавал меня, как говорится, с потрохами.
Фавелін. Не понимаю! Вы же рассчитывали вместе с поляками поднять на борьбу с самодержавием и русский народ, почему же вы не можете поверить, довериться хоть одному русскому?! И не солдату, не казаку, а человеку самой гуманной профессии. В ваших отрядах в качестве командиров десятки русских офицеров. И вы им доверяете! И они вас не предают и не обманывают. Они и сегодня после фактически разгромленного восстания не хуже вашего держатся на допросах. И их, так же, как и вас, морят голодом. Кстати, о голоде… Вас уже с сегодняшнего дня начнут кормить, точнее, выводить из голодовки под моим присмотром, скорее всего, для того, чтобы потом допрашивать с пристрастием или… повесить. Простите. Я об этом так откровенно только потому, что, скорее всего, мне придётся констатировать вашу смерть. И я закрою вам глаза. Простите!..
Каліноўскі. Даже если вы провокатор, у меня есть к вам одно, так сказать, встречное предложение.
Фавелін. Спасибо! Я весь внимание…
Каліноўскі. Вы докладываете Лосеву, или кто у вас там, что я не только не приму от вас пищу, но и объявлю сухую голодовку и готов держать её до смерти, если тюремщики не прекратят истязания голодом моей невесты Марии Ямонт.
Фавелін. Ямонт?!
Каліноўскі. Чтобы убедиться, что мои условия приняты, а Мария Ямонт выведена из принудительного голодания, я требую свидания с ней или, в худшем случае, собственноручного её письменного уведомления о прекращении истязаний голодом, переданного через вас.
Фавелін. Только и всего?
Каліноўскі. Нет, это еще не всё! В записке Марии Ямонт последняя фраза должна звучать так: «Я поняла, что полицмейстер не только взяточник, но и провокатор».
Фавелін. Я согласен. Но у меня к вам единственный вопрос.
Каліноўскі. Пожалуйста.
Фавелін (вельмі ўсхвалявана). У Марии Ямонт есть сестра Людвика… Людочка?.. Впрочем, можете и не отвечать. Я сам скажу вам: если Людвика сестра Марии… Марыськи, то это та самая Людвика-Людочка, в которую был безнадёжно влюблён русский доктор Фавелин. Но то ли родители, то ли подпольная организация запретили Людвике-Людочке встречаться со мной. Но это грустное обстоятельство не помешало мне через Людвику передавать медикаменты для ваших подпольных лечебниц. Не думаю, чтобы вы об этом не слышали.
Каліноўскі. Простите меня, я об этом слышал. И сейчас думаю, что при добрых стечениях обстоятельств белорусский главный мятежник вполне мог бы породниться с настоящим русским интеллигентом. И за лекарства спасибо!
Фавелін (падае руку Каліноўскаму). До встречи, Константин Семёнович! (Бярэ пад казырок.) Честь имею! (Выходзіць.)
Сцэна зацямняецца і зноў асвятляецца. Гучыць жалобная музыка аргана і песнапенне. Відаць, некага адпяваюць у касцёле.
VІІ
Тая ж вязніца. На ложку, засланым коўдрай, на невялікай падушцы пад галавою ляжыць бледны, схуднелы, хворы Каліноўскі. Уваходзіць Фавелін у добрым настроі.
Фавелін (з парога). Доброе утро, Константин Семёнович! И вы в этом сейчас убедитесь. Но прежде всего, как мы себя чувствуем?
Каліноўскі. Спасибо, сносно. На собственном опыте убедился в справедливости библейских слов: или мы едим, то ничего не приобретаем, или мы не едим, то ничего не теряем.
Фавелін. Прекрасно. Но голодовку будем заканчивать. Лосев страшно боится, что вы решили умереть без его помощи, а невесту вашу Марыську уже сегодня кормили по-людски — селедку отменили, а воды, и даже кипячёной, дали столько, сколько я велел. Точнее, я ее сам поил. И мне показалось, что она меня узнала. Полагаю, что она… (Вымае з кішэні канверт. Каліноўскі рэзка ўстае з ложка. Ад падзення яго ўтрымлівае Фавелін і ўсаджвае на ложак.) Никаких резких движений! Никаких!..