Мураўёў (перапыняючы). Ну, допустим, что Стенька с Емелькой тоже грамоты писали…
Шалгуноў. Позволю себе заметить, ваше высокопревосходительство, что грамоты Стеньки и Емельки ни в какое сравнение не идут с инструкциями, приказами, манифестами и политической публицистикой с теоретическими разработками освободительной войны, принадлежащими Калиновскому. Он — мыслитель, публицист божьей милостью, первый настоящий национальный белорусский политический деятель!..
Лосеў. Ваше высокопревосходительство, я действительно из лучших побуждений обещал вам высказать своё мнение об этой неординарной фигуре, как бы мы её ни воспринимали.
Мураўёў. Извольте…
Лосеў. Еще в Петербургском университете, где он верховодил в землячестве поляков, белорусов и литовцев, его называли красным апостолом. Это человек удивительных способностей действовать скрытно, осмотрительно, осторожно и в то же время смело и дерзко. Меняя свою внешность в зависимости от обстоятельств, он, имея кандидатскую степень, не гнушался любой работы, дабы быть ближе к чернолюду, к мужицкой среде.
Шалгуноў. Да, ваше высокопревосходительство, это, пожалуй, один из законченных, принципиальных хлопоманов. И теперь, в неволе, он верит, что только «мужицкие плечи» поднимут Беларусь, Литву и Польшу. Допрошенные нами иные преступники, близкие к Калиновскому, в один голос отмечают, что он возвышался над другими не только самым высоким положением в Национальном правительстве, каковое занимал в революционной организации, сколько как человек чести, справедливости, мужества и высокой силы характера.
Лосеў. Его не сломил длительный голод. Более того, после принудительного голода он объявил добровольную сухую голодовку и готов был умереть и, пожалуй, умер бы, если б мы не прекратили экзекуции над его невестой.
Шалгуноў. Это на него похоже. Как утверждал один из арестованных, «Каліноўскі быў адным з найшляхетнейшых» людей Белой Русии: образованный, чистый, полный внешнего благородства, разума и добропорядочности.
Лосеў. Отсюда и авторитет, и влияние на самые широкие слои населения края.
Шалгуноў. Он бесспорно предан своему делу. Человека этого нельзя ни испугать, ни сбить с толку. Красивая фигура, но искривлённая чужими, не нашими влияниями…
Мураўёў. Я не понимаю вас, господа! Так нам что, при жизни памятник поставить этому рыцарю с вашей подачи?!
Шалгуноў. При нашей жизни, ваше высокопревосходительство, мы с вами, разумеется, повесим или расстреляем его. Но, не дай Бог, если даже в самой отдаленной перспективе Беларусь, Литва и Польша отложатся от Российской империи, Калиновскому будет воздвигнут такой достойной величины монумент, а в сердцах своих соотечественников он займёт такое место, о каковом сегодня мы и помышлять не можем.
Мураўёў. До вашей мрачной перспективы Россия сделает всё ей доступное, чтобы в глазах аборигенов их национальный герой, их рыцарь свободы превратился в монстра, людоеда, кровожадного вампира-демагога, презренного католика, польскую креатуру на славянско-православном Северо-Западе России. Его русифицированные соотечественники будут пугать им своих детей, как дьяволом, если имя его совсем не сотрётся из их памяти, что было бы предпочтительнее. Или вы подумали, что у Муравьёва-вешателя в той самой вашей пугающей перспективе не будет последователей?! А теперь (устае з-за стала) вы, Александр Михалыч, нас покиньте, а я вместе с Павлом Никанорычем подивлюсь на новоявленного апостола…
Адказыраўшы, Лосеў выходзіць. Мураўёў хаваецца за парцьеру. Шалгуноў займае сваё месца, звоніць у званок. Уваходзяць і садзяцца за свае сталы Сямёнаў і Гогель. Паліцмайстар прыводзіць Каліноўскага і становіцца вартаўніком за яго спінаю.
Каліноўскі (добразычліва). Добрага вам дня, панове члены і старшыня Асобай камісіі.
Шалгуноў (незадаволена). Господа члены комиссии, не будем мельчить в вопросах… Ваши соратники, подследственный, утверждают, что от августа 1863 года до арестования вы были живым духом кровавой литовской демократии, её догорания.
Каліноўскі. Я не стаў бы ні паплечнікам, ні вам пярэчыць.