Ее попытки умереть были пресечены, а сил на новые у нее не осталось. Милдрэд даже пыталась убедить себя, что для нее все закончилось относительно хорошо: она не стала женой низкородного обманщика Артура, ибо тогда она жила бы во лжи, день ото дня замечая, как рушатся ее надежды, открывая, как обманулась сама и обманула близких. Юстас хотя бы был сыном короля. Так что она могла утешиться тем, что все-таки живет со знатным человеком, который чтит ее и изо всех сил старается украсить ее жизнь.
Порой, думая о принце, девушка пыталась возродить былую ненависть к нему, но ощущала только тоску. Увы, теплое лето ее надежд на счастье кануло в прошлое. Пришла зима, и Милдрэд, убаюканная этой серой стылостью, будто засыпала в ней, как засыпает трава под снегом. Ей казалось, что так будет всегда. И самое удивительное, как выяснилось, так тоже можно было жить.
Принц Юстас рвался выполнять все ее прихоти, он одаривал Милдрэд, стремясь вызвать ее расположение, и требовал от короля и королевы признать свою избранницу как члена королевской семьи. И король с королевой, чувствуя свою вину перед дочерью гронвудской четы, старались держаться с ней приветливо, однако и они терялись, когда Милдрэд смотрела на них своими холодными эльфийскими глазами. И это при том, что король всегда относился к ней с исключительной добротой, а королева даже отметила, что влияние Милдрэд пошло ее сыну на пользу: Юстас стал не таким мрачным и нелюдимым, стал сдерживать свои вспышки гнева, даже внешне он выглядел лучше, ибо Милдрэд настояла, чтобы принц отпустил бороду и усы, и таким образом удалось скрыть покрывавшие нижнюю часть лица гнойную сыпь и застарелые шрамы от нарывов. Но, несмотря на всю свою любезность, король и королева невольно стали избегать Милдрэд. И когда Юстас сказал, что они с Милдрэд переедут в Винчестер, венценосная чета вздохнула с облегчением.
В середине февраля беременность Милдрэд уже стала заметной, и ей удалось избежать постельных обязанностей под предлогом, что это может повредить ребенку. К тому же из Франции пришло известие, что Юстасу необходимо уезжать. Для Милдрэд это была желанная весть, и она даже согласилась выйти проводить его на галерею в винчестерском замке.
Февральский день был серый и унылый. Милдрэд стояла у прорубленного в толще старого замка окна и наблюдала за суетящимися во дворе грумами, смотрела на уже взнузданных лошадей и проверявших амуницию солдат. Было промозгло, опять таял снег, и старая столица королевства утопала в серой туманной дымке. И если на крышах домов, колокольнях и башнях большого Винчестерского собора и окрестных монастырей с их причудливыми выступами еще оставались нетронутые шапки снега, словно роскошная горностаевая оторочка, то внизу образовалось сплошное грязное месиво.
И там был Юстас. Укутанный в дорожный длинный плащ с привычным черным капюшоном, он восседал на своем караковом жеребце. Отдавая приказы, Юстас то и дело поглядывал на окошко, у которого стояла Милдрэд. Она заставила себя помахать ему рукой, а потом развернулась и ушла. Довольно с нее торчать на холоде. Ее руки озябли, несмотря на двойные шелковые перчатки, а носик покраснел — не хватало еще простудиться.
Королевский замок в Винчестере был неуютным полуразрушенным строением, однако, как бы ни хотелось Юстасу поселить свою саксонку близ епископа Генри в его роскошной резиденции Уолвеси, прелат решительно отказал ему. Да и Милдрэд не хотела этого. По сути, она была обязана Генри жизнью, но почему-то не испытывала к нему расположения. И все же епископ обещал племяннику присматривать за его избранницей и, навещая ее, был сама любезность. Справлялся, как миледи себя чувствует, как протекает ее беременность. Все хорошо? Ну и слава Богу. Ах, она скучает? Что ж, пусть тогда посетит его знаменитый зверинец, там есть забавные звери: обезьяны, большая рысь, медведь, ужасные львы и даже огромные страусы. О, леди Милдрэд уже бывала там? И не хочет идти смотреть их во второй раз? О, уже в третий. Ну, тогда он может предложить ей что-нибудь из своей огромной библиотеки. Историю королевы Эммы Нормандской, к примеру. Генри даже сам проследил, чтобы сей огромный фолиант принесли саксонке, дабы она развлеклась в эту сырую пору в конце зимы, читая о судьбе столь незаурядной женщины, какой была королева Англии.