Когда они приближались к Кану, стояла мягкая закатная пора. Город виднелся вдали на фоне окрашенного в золотисто-розоватые вечерние тона бокажа. Новая столица Нормандии была прелестной; устремляясь к закатному небу высокими башнями с островерхими крышами, она казалась совсем новенькой, будто только что вымытой и оттертой. Но это и впрямь был сравнительно молодой город. Словоохотливый Реми поведал, что некогда это было весьма незначительное поселение, но именно тут был рожден знаменитый Вильгельм Завоеватель, который позднее превратил Кан в город, избавившись от скопища лачуг и старых амбаров, возведя огромный замок и ряд монастырей. Вильгельм не очень благоволил Руану, старой столице, и со временем перенес свою резиденцию в Кан. С тех пор город процветает.
Милдрэд поняла, что это так, когда они поднялись на возвышавшееся над Каном плато с замком, пересекли огромные рвы и мощные, с башнями ворота и оказались в обширном дворе, где сновало превеликое множество людей, слышалась разноязыкая речь, горели огни и откуда-то долетали мелодичные переливы музыки. Окруженная таким количеством народа, Милдрэд сначала растерялась, стояла рядом со своей стражей и ждала, когда вернется ушедший с донесением Реми де Гурне. Но он так и не появился, зато вскоре к саксонке приблизился нарядный, похожий на вельможу сенешаль и учтиво попросил следовать за ним. Милдрэд была пленницей Плантагенета, но знатной пленницей, и ее расположили в находившейся в стороне от других построек башне Пушо. Здесь Милдрэд выделили небольшую круглую комнату, не очень обжитую, однако спешно приводимую в порядок к ее приходу. И пока Милдрэд глядела в окно на опускавшиеся на город сумерки, целая вереница слуг вносила в башенный покой вещи, собирала большую кровать, пол посыпали свежим тростником, грубую кладку стен закрыли гобеленами, причем в спешке один повесили вверх ногами, что вызвало всеобщее веселье. Слуги тут были расторопные, со всем справлялись умело, но при этом не переставали смеяться и подшучивать друг над другом. Как все это не походило на окружение Милдрэд в Англии! И как эти суматошные и разбитные служанки отличались от ее угрюмых Джил и Джун! Даже несмотря на усталость после дороги, вся эта суета подействовала на Милдрэд благотворно. Она обмылась в большой лохани, надела чистую рубаху и, понимая, что сегодня ее не потревожат, сладко выспалась, ничуть не волнуясь о своей судьбе.
Проснулась она позже обычного. Но ее не беспокоили, и она еще какое-то время лежала в постели, прислушиваясь к голосам стражи наверху башни и размышляя, что положение пленницы, по сути, давно стало для нее привычным. Какая разница где — здесь или в окружении охраны Юстаса? Уже два года она живет под чьей-то властью и не ведает, что назавтра преподнесет ей судьба. «Пути Господни неисповедимы», — внушали ей с детства. Но Милдрэд не понимала, какой замысел для нее у Всевышнего, поэтому даже в церковь ходила с каким-то равнодушием, скорее по привычке или по обязанности, чем действительно уповая на Бога.
Только ближе к полудню за Милдрэд пришел сенешаль. Справился, удобно ли ей, не нуждается ли она в чем-либо? Но при этом его приглашение прогуляться в саду чем-то напоминало приказ. Милдрэд накинула на голову прозрачную бледно-голубую шаль и послушно двинулась за сенешалем. Так как день был теплым, Милдрэд была одета в изящное блио нежно-лилового цвета, без всякой вышивки, ибо мягкая матовая ткань одеяния была столь легкой, что любая вышивка ее бы утяжеляла. И при этом тонкая ткань позволяла туже стянуть платье шнуровкой по бокам, а вот от бедра юбка расходилась множеством легких складок, которые струились и летели следом, когда она шла.
Вместе с сенешалем они миновали увитую плющом ограду сада, а затем тот отступил, предоставив ей в одиночестве идти по усыпанной белым песком дорожке.