Ох, лучше бы она не говорила этого. Ибо женщина, даже будучи столь высокорожденной, не может не покрыть себя позором, если оступится. А его мать оступилась. Давно. Она завела себе любовника. Мать сказала, что об этом мало кто знает, но у нее не было секретов от сына. Даже если секрет такой, что мог опорочить Матильду в его глазах.
Тогда он был шокирован. Потом смирился. Кто помнит ту историю, когда его мать любила английского рыцаря и наставляла с ним рога отцу Генриха? Еще до того, как родился Генрих. Еще до его появления у Матильды родился сын-бастард. Она ничего не знала о нем — так уж вышло, — но никогда не забывала. И когда мать поведала ему об этом, Генрих с обидой понял, что он не первенец у нее. Есть старший брат. Ублюдок и позор Матильды. И все же она говорила о нем с нежностью, рассказывала, что одно время искала его, потом отчаялась найти. Ибо даже ее любовник, отец мальчика, рыцарь Гай де Шампер, не знал, где их сын.
Когда Матильда говорила о Гае, голос ее теплел. Нет, она давно разлюбила его, но не может сказать о нем ни одного плохого слова. Более того, когда она была пленницей в оксфордском замке, именно Гай пробрался туда и спас ее. Но между ними ничего больше не было. Потому что… Ну, не было — и все. И пусть Генрих не гневается на мать. Она была женой Жоффруа Анжуйского и высоко ценила свое положение.
А еще Матильда сказала, что у ее бастарда должен был быть такой же крестик, как и у Генриха. Бастарду она отдала свой, но чтобы Жоффруа не нашел ее сына по этому украшению, заказала для себя такой же и предъявила супругу. Позже отдала его Генриху. Своему первенцу, как все считали. Но он не был первым. У него был брат! Старший брат! Незаконнорожденный! Позор его матери, позор его семьи!
Генрих заплакал. Хорошо, что рядом никого нет. Охранники возятся с лошадьми у ручья, гогочут, шутят. Этим только бы найти повод для веселья. А у него, их господина, такое ощущение, будто весь мир содрогнулся. И что ему теперь делать? Мать говорила, что он никогда не встретит брата. А если встретит…
Она верила в это как в чудо. Он видел надежду в ее глазах. Если бы это случилось, ей было бы спокойнее. Но спокойнее ли? Может, не стоит ворошить память о тех далеких событиях? Может, не нужно ей ни о чем знать? Он сейчас велит тихо избавиться от Артура, и все забудется. Не будет у него больше брата-ублюдка.
Генрих подумал о своих родных братьях. Жоффруа был на год его младше, но они никогда не ладили, оставаясь, по сути, врагами. Генрих понимал, что они оба принцы и должны стремиться к власти, — таков порядок. И все же порой Генрих грустил, что они с Жоффруа — столь похожие, обладающие одинаково горячим нравом и одинаковым упорством… — такие чужие. Ну а Гийом, нежный красавчик Гийом, — копия их отца в молодости, которого во Франции называли не иначе как Жоффруа Красивый. Но даже отца брала оторопь, оттого что его младший сын такой слабовольный и ранимый, как будто не от мира сего. Поэтому хорошо, что Элеонора сделала его виконтом Дьеппа: Гийом будет иметь достойное положение, как и все Плантагенеты, но при этом останется у них с Элеонорой под присмотром. И все же в глубине души Генрих признавал, что стыдится младшего брата. Да, именно таких братьев, как Жоффруа и Гийом, послал ему Господь. Правда, иногда Генриху казалось, что он и не чувствует, что у него есть братья, что они родня. Но именно это ощущение родства он испытал подле Артура. И теперь отчетливо это понимал.
Кто заботился о нем и защищал? Старший брат. Кто помогал ему с любым поручением? Старший брат. На кого он мог положиться? На старшего брата. О ком он сам молился и переживал, когда тот был ранен? Все о нем же. О пройдохе Артуре. Который вдруг стал ему как родной.
Тогда Генрих потаенно стыдился своей привязанности к не известному никому бродяге. Теперь же понимал: в том был промысел Божий. Может, поэтому Генрих позже расспрашивал всех об Артуре, так его ждал. И скучал по нему.
И вдруг оказалось, что Артур шпион короля Стефана, который втерся к нему в доверие, хотел погубить его дело и… Что и?.. Что плохого он ему сделал? Спас, когда Генрих оказался в беде, защищал его, служил ему, сражался за него. Неужели после этого можно было настолько измениться, чтобы вредить ему? Уж не ошибается ли он насчет Артура? Может, потому и тянет время, медлит, не решаясь отдать его палачам? О, Пречистая Дева, да он же едва не велел пытать родного брата! А сейчас подумывает даже убить.
Генрих долго сидел без движения. Такое поведение для обычно неуемного и вечно занятого кучей дел Плантагенета выглядело странным. И ожидавших его охранников это озадачивало. Пару раз они пытались приблизиться, но Генрих останавливал их взмахом руки. В конце концов он начал метаться, подходил к высоким букам, бил по стволу кулаком, отходил, опять садился и впадал в задумчивость.