И пойми тут, шутит он или говорит серьезно. И вдруг Генрих решил, как окончательно убедиться в преданности Артура, чтобы не осталось и тени сомнения.
— Слушай, парень, ты помнишь, как мы познакомились? Нет? Тогда объясни, что дает тебе право так непочтительно держаться со мной? Хотя ты ведь и перед Херефордом не особенно склонял голову, несмотря на то что он твой благодетель. Однако я знаю человека, перед которым ты держался почтительно. Мне об этом поведали твои друзья. И тот, перед кем ты не кичился своим нравом… Это саксонский лорд Эдгар, барон Гронвудский. Тебя ведь ранили в его замке?
Артур перестал есть. Его взгляд стал внимательным.
— Да, мне так говорили. Ха, а вы много узнали обо мне за это время, милорд. Даже не прибегая к услугам палачей.
Генрих откинулся на спинку кресла и взмахнул рукой, как будто что-то отметая. Ему не хотелось вспоминать о камере пыток. И он сказал:
— Артур, а ты знаешь, что вынудило такого гордеца, как ты, заискивать перед этим саксом? Ты хотел добиться его благосклонности, чтобы он согласился отдать тебе свою дочь. Красавицу Милдрэд. Вспоминаешь? У нее были глаза, как у феи, и серебристые локоны. Ты еще называл ее «кошечка моя».
Они продолжали смотреть друг на друга, даже не заметив, как в камине обрушились прогоревшие поленья и взметнулся сноп искр. Было так тихо, что можно было расслышать, как за дверьми сменилась стража: где-то за стеной, в переходе, один голос окликнул, другой ему ответил.
Генрих не сводил глаз с застывшего лица Артура.
— Ну что? Неужели не помнишь? Ты спас меня от разбойников в Динском лесу близ Эптонского аббатства, и мы поехали к ожидавшей тебя в чаще леди Милдрэд. Потом было наше утро на поляне угольщиков, потом поездка в Глочестер. Тогда ты еще непременно хотел получить рыцарский пояс, дабы быть ровней со своей леди. Чтобы иметь право просить ее руки.
— Аааа! — вдруг закричал Артур.
Закрыл руками лицо и несколько минут сидел так, бурно дыша, и даже как будто дрожал. Потом вдруг оттолкнулся от стола так, что перевернул скамейку, на которой сидел, вскочил, стоял покачиваясь, а лицо было такое… Такая боль в глазах…
Генрих поверил. Казалось, что его брата только что расколдовали.
И так уж случилось, что Генрих бросился к нему, обнял, прижал к груди, почувствовал, как тот крупно дрожит.
— Успокойся, успокойся, братишка.
Он сам не заметил, когда назвал его так. Просто Генрих был очень сильным, и хотя обычно свою силу применял для куда более существенных целей, в этот момент, видя, как рядом страдает человек, которого он любил, готов был поделиться ею. Готов был помочь.
Артур был ошеломлен. Воспоминания об их последней встрече с Милдрэд стали для него столь ясными, будто они расстались только вчера.
— Где она? — вымолвил он после мучительно долгой паузы. — Там ночью… У Гронвуда… Она успела уехать?
— Нет.
Генрих и впрямь делал Артуру неимоверно больно. Хотя нет, не Генрих. Это сделал кто-то другой. Ибо Артур понял, что та, которую он так любил, стала жертвой чудовища, ее честь погублена, и сама она… Генрих рассказал, что Милдрэд Гронвудская и поныне живет с Юстасом, что родила ему сына и даже настаивает, чтобы он развелся с принцессой Констанцией и женился на ней. Но Генриху это на руку, ибо, идя на поводу у своей настойчивой возлюбленной, Юстас потерял такого могущественного союзника, как Людовик Французский, и испортил отношения с Папой Адрианом.
Артур слушал его, и в глазах его пылала боль.
— Я не верю, что все это так. Моя Милдрэд не такая. Она гордая и смелая. И я люблю ее, несмотря ни на что. Нет, она бы скорее умерла, чем забыла, что сделал Юстас с ее родителями, с Гронвудом…
Генрих вспомнил холодное и надменное лицо Милдрэд Гронвудской, какой он ее встретил в Нормандии. Эта женщина совсем не напоминала ту веселую хохотушку, какую Артур некогда называл «кошечка моя».
— Кто из нас скажет, что понимает женщин? Но все знают, что Милдрэд и впрямь настаивает на браке с Юстасом. А что ей еще делать? Она обесчещена, ее положение может изменить только законный брак. И если ты станешь на мою сторону, Артур, если поможешь мне победить Юстаса…
— Я помогу!
Он вдруг рухнул на колени и обхватил Генриха, прижался к нему.
— Милорд! — Он вскинул голову, в глазах его стояли слезы. — Милорд, я все сделаю, чтобы однажды Милдрэд стала свободной. Ибо я не верю… Не верю, что она так изменилась.
Генрих хотел было отшутиться, мол, теперь, если сам Артур за него, то уж они и впрямь покажут Юстасу. Но не стал этого делать. Более того, он вдруг сделал то, чего у него и в мыслях не было.