— Артур, ты узнаешь этот крестик?
Его брат пребывал не в том состоянии, чтобы обращать внимание на такую безделицу, как алмазный крестик. И Генриху дважды пришлось повторить свой вопрос, прежде чем Артур кивнул. Да, он его узнает. Его дала ему мать Бенедикта. И просила, чтобы он никогда с ним не расставался. Это он помнит. Ему вообще кажется, что он все вспомнил. Это и облегчение… и такая мука!
— Успокойся, Артур. А теперь погляди вот сюда. Видишь, и у меня подобный крест. Как ты думаешь, почему они так похожи?
Артур равнодушно пожал плечами. Сказал, что, наверное, их делал один мастер.
Все, на этом можно было бы остановиться. Но Генрих уже не мог.
— Послушай, парень, я понимаю, что на тебя сейчас рухнули небеса и мне не стоит нагружать тебя. Но я все же скажу. Может, так ты обретешь хоть какую-то надежду, хоть немного воспрянешь. И это отвлечет тебя от твоей боли. Черт, что-то я сегодня необычно добрый. Хоть плачь, как монахиня в религиозном экстазе, клянусь рукоятью своего меча! И вот теперь… Нет, сейчас ты поклянешься мне, что никому не скажешь, слышишь, никому… Хотя что я говорю! Пусть ты весельчак и балагур, но болтуном никогда не был. И я скажу, что вот этот крестик мне дала моя мать, императрица. А этот — тебе. О Небо! Артур, неужели я мало тебе сказал?!
Генрих стал сбиваться и задрожал. При этом он смотрел на Артура, который с равнодушием разглядывал два одинаковых алмазных крестика на широкой ладони герцога. Да, у этого парня сейчас свои проблемы, ему не до таких откровений. А для Плантагенета это было подобно душевному перевороту, он задыхался. Ему даже захотелось ударить брата, потому что тот такой тугодум и не понимает, что большего, чем сейчас, Генрих ему уже никогда не сделает!
Артур поднял на герцога свои мерцающие темные глаза. Долго смотрел.
— Мы братья, милорд?
— Ну вот, теперь ты почтителен. Боишься меня оскорбить? Да ты оскорбляешь меня уже самим своим существованием! И все же я люблю тебя!
В тот же миг высокий гибкий Артур обнял этого взъерошенного коротышку. А тот уткнулся ему в плечо и даже шмыгнул носом.
Но через миг уже высвободился. Улыбнулся. И Артур улыбнулся ему в ответ. Улыбка у них была одна и та же — светлая, лучистая. Улыбка императрицы, которая, даже обладая дурным нравом, умела пленять сердца людей.
— А теперь уходи, — сказал Генрих. — Тебе надо побыть одному. И много чего обдумать. Только об одном не ломай голову: где будешь служить. Ибо ты уже мой рыцарь. И вместе мы будем только побеждать. Надо же нам свалить этого рябого Юстаса и освободить твою кошечку. Возможно, ты прав и она отчаянно нуждается в помощи. Если ты… ну, если не откажешься от нее. Сам понимаешь, теперь я могу любой брак для тебя устроить.
— Нет. Я должен вернуть Милдрэд. Она — мой далекий свет. Ты же знаешь.
— Ах, ну в этом мы в чем-то похожи. Гм. С чего бы это? Ладно, твоя воля. Мешать не буду. Скорее помогу. Ведь если не я, то кто же еще?
Артур уже выходил, но на пороге обернулся.
— Генрих! Я жизнь за тебя готов отдать.
«Кажется, у меня появился верный человек», — подумал Генрих, прямо в одежде опрокидываясь на кровать. От облегчения он вдруг почувствовал себя неимоверно усталым. Не было сил даже раздеться. Вот он и лежал, улыбался и смотрел на складки полога над головой. «Да, у меня появился верный подданный. Видит Бог, я несказанно рад, что это именно Артур. Думаю, и мать за меня порадуется. Когда я ей обо всем расскажу».
Глава 18
Милдрэд вышивала на темном бархате золотой трилистник. Ей нравилось, как ложились стежки, придавая распускавшемуся на вышивке цветку выпуклый сверкающий контур. При этом она не забывала время от времени нанизывать на нитку мелкие жемчужины — на темно-синем бархате это будет смотреться просто великолепно. Особенно если учесть, что внутри трилистника будет еще вставка розово-рубиновой шпинели.
Последнее время Милдрэд стала отдавать предпочтение одеяниям темных тонов. Она по-прежнему увлекалась шитьем, придумывала фасоны, но если раньше выбирала легкие, струящиеся ткани, то теперь полюбила роскошный тяжелый бархат с богатым декором и сверкающей вышивкой.
Милдрэд работала, удобно устроившись на подоконнике одного из окон лондонского Тауэра. Рукоделие ее успокаивало. Надо же, а ведь ранее, в далекой жизни в Гронвуд-Кастле, мать даже журила ее за непоседливость, выговаривала, что дочь и часа не высидит спокойно и все рвется куда-то. Как же она изменилась с тех пор! Словно, прожив одну жизнь, она рассталась с ней и вступила в другую.