Милдрэд стояла позади принца, вцепившись в спинку кресла. Она едва не теряла сознание, ей было дурно. Слова Юстаса доходили до нее словно через слой воды. Он хочет выколоть Артуру глаза? Самые красивые, веселые и ласковые глаза на свете? Они хотят распилить его? Внутри нее закрутился какой-то мучительный смерч. И все же она вздрогнула, когда принц громко позвал Хорсу.
— Эй, Хорса! Ты слышал, что я повелел? Проследишь за исполнением?
Сакс смотрел угрюмо, его худое лицо было мрачным.
— Милорд, я не палач!
— Так станешь им! Это приказ! И ты сделаешь это, если не желаешь разделить его участь.
Юстас жестом велел увести Артура. Милдрэд видела, как он быстро оглянулся, когда его выталкивали в проем двери. Последний взгляд. Потом расшитый занавес опал, Артур исчез, глухо стукнула закрывшаяся дверь, и она поняла, что это все. Это конец.
Она осталась стоять на месте. От шума в голове она пошатывалась, но не падала. И только когда Юстас вышел, когда ей не нужно было держаться при нем из последних сил, Милдрэд, перестав воспринимать окружающее, заметалась…
Ее привел в себя резкий голос Хорсы:
— Эй, прекрати! Хватит бродить вдоль стены, как полоумная. Меня этим уже не проймешь!
От его окрика Милдрэд как будто очнулась. Оказалось, что она опять мечется у стены, касаясь ее ладонями, как и раньше, когда она почти сходила с ума. Но и теперь она была едва ли не на грани помешательства. Ох, лучше бы так и случилось, чем понимать, что ждет ее любимого. Ибо она любила его! Она верила ему! Она не выдержит, если ей опять придется потерять его! Все, что угодно, только бы он жил! И сейчас она пойдет к Юстасу, она будет умолять его, она станет валяться у него в ногах, и…
Милдрэд шагнула к двери, почти налетев на Хорсу. Он все еще был тут, мрачный и неподвижный, смотрел куда-то в пространство. Его худое лицо было бледным и напряженным, на щеках вспухли желваки, на лысой голове отражался свет. Милдрэд показалось, что она видит перед собой саму костлявую гололобую смерть — высокую и неподвижную. Смерть ее Артура…
Она всхлипнула, упала перед ним на колени, вцепилась в его пояс.
— Хорса! Умоляю, не делай этого! Не мучай его! Священной плотью распятого Христа и слезами, пролитыми над ним Богоматерью, заклинаю тебя, не делай этого. Я знаю, что ты человек Юстаса, что ты верен ему и тебя даже называют его псом… Я сама порой так называла тебя, но вот я перед тобой на коленях и прошу… я умоляю тебя, Хорса… Да, ты повинен в смерти моих родителей, но я готова все простить, готова сама умолять тебя о прощении, только смилуйся! Слышишь, я никогда больше не скажу тебе ни единого дурного слова, я стану любить и почитать тебя… Мы ведь родня, Хорса, ты мой дядюшка, и отныне я буду обращаться к тебе как к родне, буду твоей преданной помощницей… твоей рабыней!..
Ее нервная речь прерывалась рыданиями. Хорса потрясенно смотрел на нее, хотел поднять, но она не позволила, обхватила его ноги, прижалась к нему, дрожа, как в лихорадке.
— Хорса! Хорса!.. Сколько же зла мы принесли друг другу! А ведь ты всегда любил мою мать, я слышала рассказы об этом и знала, что Гита Гронвудская, несмотря ни на что, относилась к тебе с теплотой, понимая, что в том, что ты стал изгоем, есть и ее вина.
Сакс резко вздрогнул, как будто его ударили кнутом.
— Замолчи!
Но Милдрэд не унималась.
— Я знаю, что ты ненавидел моего отца, своего соперника… Но ведь он был твоим братом… У вас был общий отец. Да, я дочь Эдгара, я твоя родня, хочешь ты этого или нет… но я и дочь Гиты, которую ты любил! И я прошу тебя… Пощади Артура! Слышишь, это я, дочь Гиты, умоляю тебя о снисхождении!
Хорса стал пятиться, но она не отпускала его, волочилась за ним по полу, то прижималась к нему и рыдала, то вскидывала залитое слезами, искаженное в гримасе лицо и все просила… просила… Обещала, что станет слушаться его, что пусть он даже побьет ее, если ему станет от этого легче, если она хоть чем-то загладит то зло, какое причинила ему, оскорбляя и настраивая против него Юстаса… Юстаса, который сломал ее жизнь, убил ее родных, который сделал из Хорсы своего цепного пса и палача!