– Что все это значит? – удивленно спросил Жак, не обращаясь ни к кому конкретно.
– А это значит, дружище, – скрипнул зубами Робер, – что в ближайшие месяцы большая война нам не светит, и, чтобы получить индульгенцию, мы должны до самого Рождества служить в братстве.
– Но я же должен до Рождества вернуться домой, – Жак глядел на рыцаря невидящим взглядом, – иначе мои виноградники заберет граф Колиньи-ле-Неф!
– Что же, дружище, – вздохнул в ответ Робер, – значит – не судьба. Поедем вместе в эти Афины. Там, говорят, земли знатные. Может, и тебе удача улыбнется…
Вдруг де Мерлан посмотрел куда-то в сторону, и взгляд его остекленел. Мимо них скакала небольшая кавалькада, которую возглавляла дама в высоком богато украшенном седле.
– Это она, – прохрипел Робер, толкая локтем в бок приятеля, – она, Витториа!
Де Мерлана было не узнать. Толстые рыжие пальцы рыцаря барабанили по рукоятке меча, его грудь ходила ходуном, а усы топорщились как никогда.
Жак, ошарашенный скверными новостями, вышел из прострации в тот самый момент, когда лошадь, несущая загадочную попутчицу, поравнялась с местом, где они стояли. Жак поднял глаза. На сей раз Витториа не пряталась под платком, взгляды их встретились, и бывший свободный виллан, ныне конный сержант крестоносного братства святого Андрея Акрского, Жак из Монтелье, увидел, как ее прекрасное лицо начинает приобретать пунцовый оттенок.
Глава восьмая,
где Робер дает волю своим чувствам
и одерживает блестящую победу
Иерусалимское королевство, Тир,
1228 год от Р.Х., пятница – воскресенье
после праздника Крещения (7–9 января)
Вдоль берега, мимо высоких крепостных стен, в сторону далекого Египта тянулись бесконечные вереницы перелетных птиц. По небу проносились рваные кучевые облака, а море, утратив лазурную летнюю прозрачность, налилось штормовым свинцом и вздыбилось злыми высокими волнами. Волны с ревом ударяли в подножия квадратных крепостных башен, но, не сумев совладать с массивными каменными стенами, отступали, чтобы собраться с силами и вновь и вновь обрушиться на черные, покрытые зеленью камни.
Жак с Робером, поднявшись на площадку сторожевой башни, уныло оглядывали горизонт, тщетно стараясь обнаружить хоть какие-то признаки улучшения так некстати испортившейся погоды.
– Неделя, как Рождество прошло, – мрачно произнес Жак, – и почти месяц ни один корабль не рискует выходить в море. Старожилы говорят, что таких штормов они здесь не помнят со времен Саладина.
– Рыбаки обещают, что на днях ветер утихнет, – рассматривая галеры, которые из-за непогоды третью неделю торчали в порту под защитой высокого мола, ответил Робер. – Сразу же после этого дурацкого турнира ректор отнесет ходатайство архиепископу, тот выпишет нам индульгенции, и помчимся мы кто куда: ты – в свою родную Бургундию, я – в Морею…
При этих словах приятеля лицо у Жака еще больше помрачнело.
– Кому я теперь там нужен, сир рыцарь? Мои виноградники и усадьбу по закону отобрал граф. Вексель украден, и у меня ни кола ни двора. Слава богу, что хоть Зофи под защитой монастырских стен. Но куда я теперь ее поведу? К тестю – в Лион?.. Даже и не знаю, что делать, возвращаться домой или нет…
– Да полно тебе! – Рыцарь хлопнул приятеля по плечу. – Значит, поедешь со мной. Вначале в Константинополь, затем в Морею. С рекомендательным письмом самого великого магистра ордена Храма к командору Греции, спасибо мастеру Григу, – он похлопал себя по груди, где был спрятан заветный свиток, – мы там быстро свое возьмем. Слышал я, что император латинской Романии щедро раздает рыцарские звания и фьефы всем рыцарям, которые изъявляют желание сражаться под его рукой. Правда, эти земли пока находятся под властью турок, ну да какого доблестного воина остановит подобная чепуха?
Жак в ответ промолчал. Наблюдая за птичьими караванами, он вспоминал события, произошедшие еще в ноябре, в день отплытия имперского флота.
Предводитель германских крестоносцев герцог Лимбургский, добравшись до берегов Леванта, не рискнул направиться прямо в Акру. Отлучение императора от церкви лишало его сторонников статуса крестоносцев и давало местной оппозиции законные основания не подчиняться своему заморскому монарху. Тир же еще со времен правления блистательного Конрада де Монферрата, маркграфа Священной Римской империи, был городом, тяготеющим более к сторонникам императора, нежели к Святому престолу. Пока гонцы выясняли, как воспримут авангард, посланный Фридрихом, местное духовенство, бароны и магистры военно-монашеских орденов, герцог около недели простоял в Тире.
В тот день они с Робером прискакали в порт, чтобы проститься с мастером Григом. Герцог распорядился бросить все и немедленно начать восстановление цитадели, разрушенной Саладином. Важность этой крепости была огромна. От Яффы до Иерусалима всего два пеших дневных перехода. «Укрепления в Яффе – это умнейший ход! – прокомментировал тогда Робер. – Войска можно высадить сразу под защиту крепости и, не совершая рискованный марш вдоль берега, одним броском осадить Иерусалим».
Киликиец был искренне огорчен тем, что ему приходится расставаться с новыми друзьями.
– Ну что, – спросил он приятелей, – не надумали со мной плыть? Император щедро оплатил работы. А я, как главный строитель, потребую, чтобы охрану возглавлял не кто-нибудь, а ты, де Мерлан.
– Соседство у тебя, мастер Григ, не самое лучшее, – косясь в сторону рыцарей, в сопровождении которых прибыла в Тир Витториа, ответил Робер. – У меня как-то с германскими не сложилось…
Григ отвлекся, потому что в это время два конюха начали заводить на галеру Лаврентиуса-Павла. Конь упирался всеми четырьмя копытами и возмущенно храпел. При этом обычно плохо ладившие между собой Ветер и Бургиньон, наблюдая, как гордого германского жеребца бесцеремонно волокут за узду, то и дело обменивались взглядами, полными злорадства.
Как только мастер Григ взошел на галеру, Робер, не дожидаясь отплытия, оставил друга и заспешил к своим новобранцам. Жак вел на поводу Бургиньона, полной грудью вдыхая свежий морской воздух, как вдруг его сзади несильно ударили по плечу. Жак обернулся. Перед ним стояли охранники, с которыми Витториа плыла из Марселя. Были они широкоплечими, русоволосыми, с ясными голубыми глазами, в свободных камизах чуть ниже колен, поверх которых были надеты короткие кольчуги. На поясе у каждого висел тяжелый тесак-фальшон и короткий кривой нож. При взгляде на них становилось отчетливо ясно что, несмотря на открытые лица и располагающую внешность, такому молодцу человека отправить на тот свет – что комара прихлопнуть. Gridnyi – вспомнил Жак, как, по рассказу Робера, называла своих телохранителей хозяйка.