Маме и папе стало чуть легче теперь, когда они думают, что тебя убили чудовища из „проклятых озер“. Не нужно искать виноватого, в городе не шепчутся, не мучают Сэма. Кстати, он тоже уехал, Джейн, и его родители. Мы неважно попрощались, как-то скомкано, но Сэм обещал писать письма. Думаю, когда построят к Оровиллу железнодорожную ветку, получится даже доставлять их побыстрее, хотя я уже не уверена, что мне это важно. Во-первых, я как-то охладела к Сэму, зато мне неплохо в компании Сэдрика (он, оказывается, тоже любит По!). А во-вторых…
Джейн, мама говорит то же, что ты сказала сегодня во сне (может, поэтому мне так приснилось?). Она говорит: „Яблочко, тебе надо жить дальше“. Это и раньше было — про „за двоих“, про „не замыкаться“, но сейчас по-другому. Она прямо повторяет: „Тебе бы в большой город“, а отец добавляет: „Большому кораблю — большое плавание“; он подхватил эту поговорку у капитана Бранденберга, когда познакомился с ним.
Страшно и сложно, Джейн, и потому, что они останутся одни, и потому, что я — никакой не большой корабль, а маленькая лодочка, вроде вот этих, бумажных, которые сразу тонут. Я не знаю, что могла бы делать там, где не будет тебя, где тебе вовсе нельзя написать. И ведь смешно: было бы то же самое, выйди ты за Сэма, уедь в Нью-Йорк. Дело не в тебе, я только теперь понимаю. Я, несмотря на все случившееся, просто трусливая, Джейн, очень трусливая и одновременно очень-очень хочу на свободу. В общем-то, я не знаю, что у меня получится, что ждет. Но ты ведь на меня смотришь, не дашь споткнуться? А может, милая, ты подашь мне знак? Вот иду я куда-нибудь, а там…
А там — не знаю, ничего. И если ты читаешь мои письма, я, наверное, надоела тебе, а если ты еще и ждешь малыша, как в моем сне, то я тебя даже раздражаю. Я больше не буду. Береги себя. И… снись мне хотя бы иногда, каждый раз, когда будешь сниться, я буду тебе писать письма и как-нибудь отправлять, где бы ни была. Я люблю тебя. Я тебя помню. И я знаю, мы увидимся. Но не сейчас. Знаешь… я очень хочу жить.
И я действительно сделаю это за двоих. И даже за троих. Прощай.
Оно снова утонуло — письмо-кораблик, — и снова глубина озера блеснула золотом. А еще я увидела у края воды несколько нежно-зеленых листьев и маленький бутон. Я только коснулась их кончиками пальцев и сказала: «Привет, Зеленая Леди».
И я уже иду домой.
…Над лесом солнце: вернулось в город, погреть его перед осенью. Шелестит листва, мягко приминаются под ногами травинки. Оно ласковое — позднее калифорнийское лето вблизи гор. Я раскидываю руки, греюсь, жмуря глаза. Я пытаюсь привыкнуть к едва обретенному, еще хрупкому миру внутри себя, к себе новой, к себе одинокой, невлюбленной, знающей много секретов, без которых жила бы легче и лучше. К себе — одной сестре.
Я пересекаю рощу и выхожу на дорогу, ту самую, которая ведет к домам «новой аристократии». Я оглядываюсь, думая, нет ли кого-нибудь с телегой, кто бы подвез меня. Я теперь люблю прогулки сюда, люблю лес; он больше не страшит меня, потому что видится совсем иным. Но хочется скорее домой: к отцу, с которым обещала почитать вслух, к маме, которая готовит с кухаркой что-то особенное на обед. К… Джейн. Снова мысль: как я куда-то уеду, как, когда здесь столько моего сердца, моей нежности, моей…
— Мисс? Вы не заблудились?
Он в паре шагов — рыжий юноша в одежде не дорогой, но слишком ладно сидящей для Оровилла: темные брюки, легкий плащ, белая рубашка и яркий шейный платок. Что-то странное в глазах, зеленых, как у меня: они о ком-то напоминают, внимательные, спокойные и ясные. О ком-то, а точнее, о чем-то, и я понимаю, о чем, разглядев на груди значок — блямбу с глазом и тянущейся над верхним веком надписью.
«Мы никогда не спим».
Да. Так смотрят законники. Я вежливо улыбаюсь, останавливаюсь, целю в юношу пальцем и выпаливаю:
— Кошелек или жизнь, господин пинкертон!
— Сразу узнали! — Он улыбается шире, по-мальчишески, и поднимает ладони. — Нэд Уиллер. Из Нью-Йорка. Приехал с…
— Андерсеном. — Подаю руку, и он жмет ее, а не целует. Почему-то мне это нравится. — И что же вы здесь делаете? Он уехал, и вам, насколько я понимаю, не пришлось ничего выяснять, если, конечно, вы не интересуетесь сказками.
— Не пришлось. — Он слегка пожимает плечами. — Но знаете… столько странностей, о которых занятно послушать. Мне заплатили вперед и не взяли задаток обратно, так что я позволил себе немного остаться, осмотреться, а может, что-то и порасследовать…
— Порасследовать? — повторяю я, шутливо хмурясь. — Что, например? У нас отличный шериф, мой названый кузен, и он, к слову, способен снять с вас скальп.
— Я не стану лезть ему под руку! — Снова он улыбается, оглядывая меня и делая вид, что трепещет. — Мои расследования скромны, непритязательны. Например… узнать, как вас зовут?
У него смешная, светлая, чудаковатая улыбка. Стоит ей появиться, и настороженное выражение ищейки сразу исчезает из глаз, стоит пропасть, — оно возвращается. Пинкертон делает приглашающий жест, предлагает мне локоть. И я представляюсь:
— Эмма Бернфилд. Что ж, так и быть, проводите меня.
…Мы идем по солнечной дороге, виляющей, как хвост непослушного пса. Нэд Уиллер рассказывает о своем городе то, что я уже, кажется, слышала от Сэма, но почти не помню. Он говорит живо, жестикулирует и быстро переходит на то, о чем Сэм точно не упоминал. На работу агентства, на большие подвиги, которые оно совершало во время Гражданской войны и продолжает совершать сейчас, потому что в городе, большом ли, маленьком, всегда есть кто-то, кого некому защитить или кто сталкивается с загадками. Он говорит горячо, будто со старым другом, забыв о первых попытках со мной неуклюже флиртовать. Увлеченный… зря я пугала его Винсентом: ему бы такой понравился. А еще он понравился бы Джейн. Но встретила его не она.
— А женщины-сыщики у вас есть? — тихо, сдерживая улыбку, спрашиваю я. — Или подвиги можно совершать только мужчинам?
— Что вы! — Он опять взмахивает рукой с длинными, сильными, с внутренней стороны исполосованными чьим-то ножом пальцами. Совсем как шрам на моей ладони. — Мы берем на работу женщин в последние годы. Их не слишком много, но…
— А меня возьмете? — Я лукаво заглядываю ему в глаза. — Если попрошусь?
— Вас?..
Он оценивающе меня оглядывает и, конечно, замечает на поясе револьвер. Преподобный вернул его после той самой ночи, почистив и перезарядив. А еще он сказал: «Вы очень храбрая. Настоящая Жанна д’Арк». И улыбнулся.
— Это сложное решение, требующее, конечно же, испытаний, больших приключений и прочих вещей, которыми нашу работу искажают в бульварных романах, — произносит Нэд, и я без особого удивления пожимаю плечами. — Но… нам определенно нужна помощница, как раз моему подразделению. Я собирался искать ее после дела Андерсенов. И…
Я все еще смотрю на его шрамы: точно тоже сжимал клинок, точно тоже звал кого-то сквозь тишину и пламя зеленых глазниц. Точно терял — и выл, глядя в холодный космос. Может, и так. Может, поэтому теперь он гасит иногда взгляд ищейки, может, поэтому умеет смеяться так хорошо и тепло, что от этого теплее мне, промерзшей насквозь? Может, я тоже научусь?
— Вы ее нашли. — Я крепче беру его за локоть. Дом близко; мама сидит на качелях, ждет, выглядывает меня. — Хотите чаю, мистер Уоллес? Или пинкертоны пьют только виски?..
— Бульварные романы о сыщиках! — Он всплескивает уже обеими руками. — Снова бульварные романы! Прошу вас, меня устроит обычный холодный чай.
И я улыбаюсь ему, тихонько открывая калитку.