Он позвонил и приказал вбежавшему лакею:
— Лошадей!
Потом сел за бюро и, быстро написав несколько строчек на очень тонком листе бумаги, сложил этот письмо так, что его можно было спрятать между двумя пальцами. Потом он раскрыл перстень на безымянном пальце левой руки, вложил бумажку внутрь перстня и закрыл его.
— Карета подана!
Фейдо взял шляпу и перчатки.
XI
Сабина Даже
На синем фоне золотыми буквами сияла надпись: «Даже, придворный парикмахер».
Эта вывеска красовалась над салоном, который располагался на нижнем этаже дома между улицами Сен-Рош и Сурдьер, напротив королевских конюшен.
В середине салона была стеклянная дверь с шелковой красной занавесью, с каждой стороны двери стояли тумбы, на которых располагались восковые бюсты женщин с живописными прическами. От каждого бюста шел двойной ряд париков всех видов и форм, напудренных добела, позади париков стояли склянки с духами, различные вазы и ящики с пудрой, мушками и румянами.
Салон принадлежал Даже, придворному и самому модному парикмахеру.
«Даже, — утверждают мемуары того времени, — не знал равного себе в своем искусстве. Гребень его хвалили больше, чем кисть Апеллеса или резец Фидия. Он обладал редким умением подгонять прическу к выражению лица, умел придать взгляду особую выразительность посредством одного локона, а улыбка получала очаровательную живость от взбитых им волос».
Старость — эта великая победительница кокетства (опять же по словам современников) и та исчезала под искусной рукой Даже. Он был парикмахером герцогини де Шатору, с ее легкой руки Даже и пошел в гору. Он имел салон в Париже, но постоянно находился в Версале.
Впрочем, парикмахер громогласно заявлял, что не согласился бы причесывать никого и нигде, кроме как в королевской резиденции. Буржуазия и финансовый мир были предоставлены его подмастерьям, которых он называл своими клерками.
Это было обидно для парижан и в особенности для парижанок, но слава Даже была так велика, что столичные дамы охотно соглашались причесываться у его клерков.
Быть клиентом Даже считалось престижным. Мужчины и женщины валили в салон придворного парикмахера.
В тот день, когда в кабинете Фейдо де Марвиля происходили вышеописанные сцены, толпа желающих была больше, чем обычно, так что не все смогли поместиться в салоне — половина людей стояла на улице. По всей видимости, они были чем-то встревожены и обеспокоены. Чувствовалось, что ими руководит не одно лишь желание поправить парик или завить себе шиньон, но и нечто иное.
Внутри салона, как и снаружи, царило то же волнение. Все непрестанно говорили, спрашивали друг друга, отвечали вполголоса и как будто бы по секрету.
В одной группе, стоявшей прямо напротив полуоткрытой двери салона, шел особенно оживленный разговор.
— Какое несчастье, милая Жереми, — говорила одна из женщин.
— Просто ужасно, — подхватила вторая.
— А мэтр Даже еще не возвращался?
— Может быть, ему вовремя не сообщили, любезный месье Рупар.
— Как это — не сообщили, мадам Жонсьер? Но ведь вы же находитесь в самом непосредственном отступлении от предмета, в самой ясной аберрации, как говорил д'Аламбер.
— В чем это я нахожусь? — спросила мадам Жонсьер, которая подумала, что просто ослышалась.
— Я говорю: в аберрации…
— Что вы, месье Рупар, я совсем здорова.
— Я вовсе не говорю, что вы больны с материальной точки зрения, как выражаются философы. Я говорю с точки зрения умственной, так как ум есть вместилище…
— Что с вашим мужем? — спросила мадам Жонсьер. — Когда он говорит, ничего нельзя понять.
— О! Он и сам себя не понимает. Не обращайте внимания на его слова.
— Зачем он говорит таким образом?
— Он поставщик Вольтера и всех его друзей, которые все ему должны. С тех пор, как мой муж стал продавать им чулки, он вообразил, что сделался философом.
— Бедняжка, — сказала мадам Жонсьер, пожимая плечами. — Однако это не объясняет случившегося.
— Говорят, что Сабина едва ли выживет…
— Да, говорят.
— У нее ужасная рана?
— Страшная!
— Кто же нанес рану?
— Вот это-то и неизвестно!
— А что говорит она сама?
— Ничего. Она не может говорить. Бедная девочка находится в самом плачевном состоянии. С тех пор как мадемуазель Кинон — знаете, известная актриса, которая ушла со сцены, — привезла сюда Сабину, молодая девушка не произнесла ни слова.
— Да… Да…
— Она не раскрывала рта до сих пор.
— Как это все странно!
— И до сих пор ничего не известно?
— Решительно ничего.
— И Даже не возвращается, — продолжал Рупар.
— Если он был в Версале, то просто еще не успел вернуться.
— Что бы ни говорили, — заметил Рупар, — за этим скрывается огромная тайна.
— И, главное, ничего нельзя узнать, — сказал кто-то из толпы.
— А когда ничего нельзя узнать, тогда все остается загадкой, — продолжал Рупар.
— Кто мог такое предвидеть? — спросила Урсула.
— Еще вчера вечером, — продолжала Жереми, — я целовала эту милую Сабину как ни в чем не бывало, а сегодня утром ее принесли окровавленную и безжизненную.
— В котором часу вы расстались с ней вчера?
— Незадолго до пожара.
— И она вам сказала, что собирается выходить из дому?
— Нет.
— Ее отца дома не было?
— Он находился в Версале.
— Стало быть, она вышла одна?
— Похоже, да.
— А ее брат?
— Ролан, оружейный мастер?
— Да. Его тоже не было с ней рядом?
— Нет. Он работал в своей мастерской целую ночь над каким-то срочным заказом. Он расстался с сестрой за несколько минут до того, как она виделась со мной.
— А подмастерья и слуги что говорят?
— Ничего. Они в изумлении. Никто из них не знал, что Сабина выходила из дому.
— Как все странно!
— И никто не знает ничего более.
— Может быть, когда Даже вернется, мы узнаем или догадаемся…
Слова Рупара были прерваны толчком, который чуть не сбил его с ног.
— Что случилось?
— Будьте осторожнее, — колко сказала госпожа Жонсьер.
Сквозь группу говоривших протиснулся человек, направлявшийся прямо к салону придворного парикмахера.
Человек этот был высок и закутан в длинный серый плащ. Войдя в салон, он и там раздвинул толпу посетителей и, не обращая внимания на ропот, быстро взбежал по лестнице в глубине комнаты на этаж.
На площадке стоял подмастерье с расстроенным лицом. Его веки покраснели от слез. Пришедший указал рукой на дверь в стене. Подмастерье согласно кивнул. Человек в плаще осторожно отворил дверь и оказался в комнате с двумя окнами, выходившими на улицу. В этой комнате стояли кровать, стол, комод, стулья и два кресла. На кровати, на испачканной кровью простыне, лежала Сабина Даже. Лицо ее было невероятно бледным, глаза закрыты, черты лица сильно изменились, а дыхание едва слышалось. Было похоже, что девушка умирает. Рядом с ней в кресле сидела другая молодая девушка с заплаканным лицом.
В ногах, положив руку на спинку стула, стоял молодой человек лет двадцати пяти, очень стройный, приятной наружности, с лицом, выражавшим откровенность, доброту и ум, но в этот момент мрачным от глубокой печали.
Перед комодом модно одетая женщина готовила лекарство. Зеркало, прибитое над комодом, отражало утонченное лицо мадемуазель Кинон.
Две камеристки стояли у входа в комнату и, по-видимому, ждали приказаний.
Пришедший обвел глазами комнату. Взгляд его остановился на раненой, и лицо его стало бледным. Он вошел тихо, но даже легкий скрип двери заставил молодую девушку, сидевшую в кресле, повернуть голову. Она вздрогнула и поспешно встала.
— Брат! — воскликнула она, подбежав к человеку в плаще, который стоял неподвижно. — Вот и ты наконец.
Молодой человек также обернулся. Вошедший медленно подошел и печально поклонился мадемуазель Кинон, потом приблизился к кровати и остановился. Лицо его выражало скорбь. Он глубоко вздохнул.