— Что же было потом? — спросил Жильбер хриплым от волнения голосом.
Сабина подняла голову.
— Не знаю, — прошептала она. — Это последнее, что я помню.
— Неужели?
— Да, что произошло потом — я не знаю… Мысленно возвращаясь к своим воспоминаниям, я чувствую сильный холод… потом вижу снежный вихрь… И… и…
Сабина остановилась и поднесла руку к своей ране. Слушатели переглядывались с выражением сильного беспокойства. Кинон, указав взглядом на Сабину, сделала знак, чтобы той дали отдохнуть. Глубокая тишина воцарилась в комнате. Сабина тихо приподняла голову.
— Вспомните! — настаивал Жильбер.
— Нет! — сказала девушка. — Не могу…
— Вы не знаете, что случилось в той маленькой комнате после того, как вы открыли окно? Может, кто-нибудь вошел туда?
— Не знаю…
— Вы выпрыгнули из окна?
— Кажется… Нет… Не могу сказать.
— Однако вы чувствовали, как падал снег?
— Да… Мне кажется… что я видела большие белые хлопья, они меня ослепляли…
— Это было в саду или на улице? Постарайтесь вспомнить…
— Ничего не помню…
— Ничего? Вы уверены?
— Ничего, кроме острой боли в груди…
— Вы не видали, кто вас ранил? Может быть, заметили какую-то фигуру, тень?
— Я ничего не видела…
В комнате снова стало тихо. Непроницаемая тайна, окутавшая это роковое событие, оставалась нераскрытой.
Даже и Ролан смотрели на Жильбера. Тот не спускал глаз с Сабины. Потом он встал, подошел к кровати, взял ладони девушки и нежно сжал их в своих руках.
— Сабина, — сказал он тихим, нежным голосом, — вы боитесь нас огорчить, или страх разбудить мучительное воспоминание мешает вам говорить?
— О нет! — сказала Сабина.
— Так вы помните, кем, где и как были ранены?
— Я почувствовала только холодное железо… и больше ничего! Между той минутой, когда я открыла окно в маленькой комнате, и той, когда я здесь очнулась, я абсолютно ничего не помню.
— Она говорит правду, — сказала Кинон убежденно.
— Конечно, — подтвердил Жильбер.
В эту минуту пробило девять часов на церковных часах. При последнем ударе где-то вдали послышалось пение петуха. Жильбер держал руки Сабины.
— Сабина, — сказал он взволнованно, — для того чтобы рассеять сомнение, раздирающее мое сердце, поклянитесь памятью вашей праведной матери, что вы не знаете, кто ранил вас.
Сабина тихо сжала руку Жильберу.
— Мать моя на небе да услышит меня, — сказала она. — Я клянусь перед ней, что не знаю, кто хотел меня убить.
— Поклянитесь еще, что вы никогда не предполагали, что вам угрожает кто-нибудь и что вы не ожидали опасности.
— Клянусь! Клянусь памятью матери, что я не знала и не знаю ничего, что могло бы иметь какое-нибудь отношение к событиям прошлой ночи.
— Прекрасно, — кивнул Жильбер. Склонившись, он поцеловал руку молодой девушки, потом, медленно поднявшись, сказал:
— До свидания.
— Ты уходишь? — спросила встревоженная Нисетта.
— Я должен идти в мастерскую, милое дитя, — отвечал Жильбер.
— Я с тобой, — сказал Ролан.
— Нет, останься здесь. Завтра утром я приду за Нисеттой и узнаю о самочувствии Сабины.
Жильбер поклонился собравшимся, вышел из комнаты и поспешно спустился с лестницы.
XVIII
Карета
Из салона придворного парикмахера Жильбер направился на улицу Эшель, выходившую к площади Карусели. Улицы были пусты, небо затянуто тучами, мороз не так уж силен. Все говорило о близкой оттепели. Снег, растаявший с утра, превратил улицы в болото.
На углу улицы Эшель стояла щегольская карета, без герба, запряженная прекрасной парой. Кучер был не в ливрее. В подобных каретах знатные люди обычно ездили, когда хотели сохранить инкогнито.
Жильбер, закутавшись в плащ, подошел к этой карете. Дверца открылась. Жильбер вскочил в карету, хотя подножки не были опущены; дверца тотчас затворилась. Кучер подобрал вожжи, переднее стекло опустилось.
— К Красному кресту! — донеслось из кареты.
Стекло опять поднялось, карета покатилась, увлекаемая быстрой рысью двух прекрасных лошадей. Жильбер занял заднюю скамейку, на передней сидел другой человек. В карете не было фонарей, так что невозможно было разглядеть спутника Жильбера, одетого в черное с головы до ног.
— Все выполнено? — спросил Жильбер, когда карета пересекала площадь Карусели.
— Точно так.
— Ничего не упустили?
— Ничего.
— Вы следовали моим указаниям?
— Строго.
— Прекрасно. Как вел себя Б?
— Он не выходил целый день.
— Король охотится в лесу Сенар?
— Да.
— Итак, все идет…
— Чудесно!
Жильбер сделал рукой знак, показывая, что доволен, потом, наклонившись к своему спутнику, сказал:
— Любезный В, я буду просить вас оказать мне услугу.
— Услугу! — повторил человек в черном. — Нужно ли употреблять подобное выражение, когда вы говорите со мной?
— Вы повторяете слова Андре!
— Вы сделали для меня гораздо больше, чем для него.
— Я сделал то, что я обязан был сделать.
— И я сделаю то, что я обязан. Я буду повиноваться вам слепо. Приказывайте, любезный А. Позвольте мне так называть вас, а вы продолжайте называть меня В — в память о 30 января.
— 30 января! — повторил Жильбер взволнованно. — Зачем вы говорите об этом?
— Затем, чтобы доказать, что моя кровь принадлежит вам до последней капли. Мне ведь известно все — вы это знаете; никто, кроме меня, не сможет вам когда-нибудь изменить, потому что мне одному известна ваша тайна. Итак, моя жизнь полностью в ваших руках, и за нее мне нечего бояться…
Жильбер наклонился к своему спутнику и сказал:
— Итак, ты доверяешь мне полностью?
— Я верю вам слепо и буду верить каждому вашему слову.
— Ты знаешь Бриссо?
— Эту мерзкую гадину, ремесло которой состоит в том, чтобы расставлять сети честным молодым девушкам и сталкивать их в бездну разврата?
— Я говорю именно о ней.
— Конечно, я ее знаю.
— Все равно, где бы ни была эта женщина, она должна быть доставлена, хотя бы и силой, в полночь к Леонарде.
Карета въехала на улицу Бурбон. В дернул за шнурок, который тянулся к извозчику. Тотчас раздалось пение петуха. Карета остановилась, к дверце подошел человек, бедно одетый, с огромной бородой. Жильбер откинулся назад в угол кареты, закрыв лицо полой плаща. В наклонился вперед. Несмотря на то что ночь была темна, можно было видеть, что его лицо скрывала черная бархатная маска. Он заговорил тихо и очень быстро с бородатым. Тот слушал внимательно. Кончив объяснения, В прибавил громче:
— Ты все понял?
— Да, — ответил человек с бородой.
— Не забудь: ровно в полночь!
— Будет исполнено.
— Можешь идти.
Карета понеслась дальше.
— Отчет о вчерашних ужинах сделан? — спросил Жильбер.
— Уже час тому назад. Он находится на улице Сонри.
— Прекрасно. Где Растрепанный Петух?
— У «Самаритянки».
— Во время пожара в особняке Шароле он был на улице Барбет с одиннадцатью курицами?
— Как вы приказали. Он оставил там двух куриц караулить всю ночь.
— Мне необходимы донесения Растрепанного Петуха и других петухов. Я должен знать, что происходило прошлой ночью в Париже каждый час, каждую минуту. Я должен выяснить, кто увез Сабину и кто ранил ее. Мне это необходимо!
— Вы все это узнаете в полночь у Леонарды. Я буду вас ждать.
В отворил дверцу и, не останавливая карету, выскочил на улицу. Оставшись один, Жильбер до боли стиснул пальцы.
— Горе тому, кто хотел погубить Сабину, — произнес он с яростью, походившей на рычание зверя. — Он вытерпит столько мук, сколько мое сердце перетерпело мучительных часов. Итак, ночь на 30 января всегда приносит мне горе! Каждый год я проливаю кровавые слезы в этот час боли и преступлений!
Жильбер откинулся назад и приложил руку к сердцу.
— Мать моя, отец мой, Сабина я отомщу за вас. А потом я отомщу и за себя.
Последние слова он произнес с особым выражением. Чувствовалось, что этот человек, говоря «…а потом я отомщу за себя», представлял себе мщение во всем его кровавом упоении.