— Благоразумное рассуждение, — сказал Людовик XV, подставляя голову подошедшему парикмахеру.
Король был одет в свободный пеньюар, обшитый кружевами. Парикмахер подал королю бумажную маску, чтобы пудра не попала на лицо.
— А как ваша дочь, Даже? — спросил король.
— Ей лучше, государь, гораздо лучше! — ответил знаменитый парикмахер.
— Кене мне говорил. Скажите ей, что я слежу за ее здоровьем с большим участием, Даже. Когда она будет в состоянии ездить в экипаже, пусть навестит королеву и принцесс.
— Ах, государь! — воскликнул Даже с волнением. — Я не сомневаюсь, что вы искренне желаете Сабине быстрого выздоровления!
XIII
Удивительный случай
Предоставив себя стараниям знаменитого парикмахера, король вновь обратился к аббату де Берни:
— Продолжайте, аббат, я слушаю.
— Итак, я подумал, что дядя приедет в Париж днем позже, — продолжал аббат, — и решил возвратиться домой. Камердинер доложил мне, что дважды приходил какой-то человек странной наружности, спрашивал меня и упорно не хотел назвать свое имя. Я тотчас подумал, что его прислал мой дядя. Но я ошибался. Человек этот вскоре опять пришел и объяснил шепотом и с большими предосторожностями, что хотел бы переговорить со мной наедине.
— Весьма интересно, — пробормотал король.
— Я провел его в свою комнату. Едва мы остались одни, как он вынул из кармана запечатанный конверт и подал его со словами: «От начальника полиции». Я имею честь немного знать месье Фейдо де Марвиля, — продолжал аббат, — и очень его люблю; но какую бы привязанность ни чувствовали мы к начальнику полиции, его имя, произнесенное третьим лицом, в особенности когда это лицо имеет зловещую наружность, никогда не бывает приятно слышать — невольно охватывает дрожь. Я вскрыл письмо, прочитал его и вскрикнул от удивления.
— О чем же говорилось в этом письме? — спросил король.
— Это было приглашение немедля отправиться в полицию по важному делу. Внизу меня ждала карета: я поехал и застал месье де Марвиля в самом веселом расположении духа. Он мне рассказал, что произвел трудный и важный арест. Я посмотрел на него с удивлением, недоумевая, какое отношение это имеет ко мне. Он улыбнулся, угадав мои мысли.
— Вы мне нужны, — сказал он.
— Для чего? — спросил я с некоторым беспокойством, потому что никогда не любил вмешиваться в тайную деятельность полиции.
— Дело в том, что арестованный на дороге Патенс при въезде в Париж выдает себя за вашего родственника.
— За моего дядю?
— Вот именно.
Я находился в изумлении, близком к помешательству.
— Вы арестовали моего дядю, аббата де Ронье, каноника и декана благородного Брюссельского капитула в Брабанте! — возмутился я.
— Скажу так: я арестовал того, кто носит этот сан и это имя, — ответил начальник полиции.
— Но зачем?
— Потому что он украл, вернее, присвоил и то и другое.
— Мой дядя украл свой сан и свое имя?
— Мало того, он присвоил и степень родства.
— О ком это вы говорите, месье?
— О том, кто убил аббата де Ронье и присвоил себе его имя и его сан.
— Ах, Боже мой! — пролепетал я. — Мой дядя умер!
— Понятное волнение наследника! — улыбаясь, заметил Ришелье.
Аббат продолжал:
— Сколько лет не виделись с вашим дядей? — спросил меня Фейдо де Марвиль.
— Более двадцати лет, с тех пор, как я был еще ребенком, — ответил я.
— Черт побери! И вы больше с ним не встречались?
— Нет. Мы переписывались, но я его не видел с тех пор, как он уехал в Брюссель двадцать лет назад.
— Вы помните его лицо?
— Совсем не помню.
Фейдо казался очень довольным.
— Значит, сейчас вы не узнали бы своего дядю? — спросил он.
— Нет, — твердо отвечал я. — Черты его лица совершенно стерлись в моей памяти.
— Если так, любезный аббат, я сожалею, что пригласил вас. Вы не сможете оказать мне услуги, которой я ожидал от вас.
— Но я желаю, однако, получить объяснение относительно того, что же случилось с моим дядей.
— Арестованный — не ваш дядя. Ваш дядя, настоящий аббат, был убит злоумышленником, присвоившим его сан и его имя, как я уже вам говорил, для того чтобы в Париже избежать ареста.
— Но дядя мне написал, что приезжает!
— Но вы сами заявили, что не сможете его узнать. Преступник хотел использовать вас, чтобы обмануть меня.
— Милосердый Боже! — воскликнул я. — Как зовут мерзавца, который выдает себя за моего дядю?
— Его имя я могу вам назвать, — ответил Фейдо, — поскольку оно довольно известно: это Петушиный Рыцарь.
— Как! — вздрогнув, сказал король. — Фейдо арестовал Петушиного Рыцаря?
— Да, государь, — ответил Берни. — Вчера вечером.
— А я ничего до сих пор не знаю!
— Верно, начальник полиции сегодня приедет в Шуази и доложит вашему величеству об этом.
Услышав имя Рыцаря, Даже сделал шаг назад.
— Петушиный Рыцарь! — прошептал он. — Тот, который ранил мою дочь?
Таванн, стоявший возле парикмахера, бросил на него строгий взгляд и шепнул:
— Молчите!
Услышав об аресте знаменитого разбойника, о котором говорил весь Париж, все присутствующие переглянулись.
— Рыцарь арестован! — повторил король. — Я очень рад. Но я все-таки не пойму, — обратился он к аббату, — какое же несчастье обрушилось на вас?
— Много несчастий, государь! — вскричал аббат. — Во-первых, если бы Рыцарь не был арестован, я обнял бы его, как дядю, а он назвал бы меня племянником. Он воспользовался бы мной, чтобы совершать свои преступления, и я, не зная того, сделался бы его сообщником.
— Верно, — сказал король улыбаясь. — К счастью, этого не случилось.
— Он убил моего дядю, который был очень богат, стало быть, он его ограбил, таким образом, ограблен и я.
— В таком случае, аббат, вас стоит пожалеть.
— Наконец, государь, я теперь прослыву родным племянником Петушиного Рыцаря, и эта слава нанесет большой вред моей репутации.
— Петушиный Рыцарь! — повторил король.
— Петушиный Рыцарь! Петушиный Рыцарь! — подхватили несколько придворных.
В спальне наступило минутное молчание. Вдруг донеслось громкое «кукареку», король и придворные переглянулись с удивлением. Два другие «кукареку» раздались сразу же за ним, и все смолкло.
— Вот и петух запел очень кстати, чтобы приветствовать конец истории Петушиного Рыцаря! — рассмеялся король.
В эту минуту в спальню вошел лакей и низко поклонился королю.
XIV
Епископ ле Мирпуа
— Его преосвященство епископ Мирпуа спрашивает, удостоит ли ваше величество принять его, — доложил лакей.
— Епископ в Шуази! — с удивлением сказал король. — Пусть войдет!
Король имел причину удивиться, услышав в своем увеселительном замке имя такого человека. Франсуа Бойе, епископ Мирпуа, был одним из редких сынов той эпохи, кто сохранил среди развратного двора всю строгость нравов и всю простоту, которые составляют могущество и славу духовенства. Родившись в 1675 году, Бойе выступил протеже маркизы де Ментенон и был известен своей верой и своими добродетелями; он пережил время регентства — засилья глупости и гнусного разврата, так что клевета не смела коснуться его. История мало говорит о Бойе, и напрасно, потому что он был одним из выдающихся людей восемнадцатого столетия. Человек, верный убеждениям, человек честный, хладнокровный, суровый, добрый, но непреклонный. Он был великим епископом, великим политиком и великим ученым. Член французской Академии в 1736-м, Академии наук в 1738-м, Академии изящной словесности в 1741-м, он открыто сопротивлялся избранию Пирона членом Академии, заявив с кафедры, что стыд его развратных сочинений перевешивает достоинство «Метромании». Это он в августе прошлого года, во время болезни короля в Меце, вместе с епископом Суассонским принудил иезуита Иерюссо, духовника короля, не отпускать тому грехи, пока герцогиня де Шатору остается с королем. В то же время, несмотря на приказание, отданное самим Людовиком XV, который запретил королеве и своим детям выезжать из Версаля, епископ Мирпуа отправил Марию Лещинскую в Мец. Когда королева приехала, король спал. Проснувшись и увидев свою жену в обществе благочестивого священника, он глубоко растрогался и сказал королеве: