— Сдурела! — разозлился Йорик. — Тебе же уже чуть-чуть осталось! Ты что зря четыре года отпахала? Выбросишь столько денег на ветер? Посчитай, сколько за это время ты уже в институт отдала!
Лёва мигом назвал сумму, быстро подсчитав в уме.
— Она так решила, потому что от нас требуют оплатить три месяца учебы. — Пожаловалась Оля, раз уж разговор зашел о деньгах.
Лысый вскочил с пыльного гаражного дивана, схватил меня, поднял над землей и начал трясти, как куклу.
— Я вытрушу из тебя эту дурь! — говорил он.
— Ты из меня обед вытрусишь! — мотыляла ногами я и цеплялась в его руки.
— Пусти ее, Глеб! — потребовал Лев, тоном военачальника, которого ослушаться смерти подобно.
Он странно смотрел на меня в последнее время. В его взгляде было столько необъяснимого и совершенно непонятного для меня: чрезмерно много грусти, боли, жалости, тоски, печали и недосказанности. Я старалась избегать столкновения взглядов. Мне сразу становилось неуютно и больно, когда мы смотрели друг другу в глаза. С недавних пор между нами выросла огромная пропасть, над которой завывал леденящий ветер. Мы практически не разговаривали тет-а-тет, только в компании. По крайней мере, с Аллой я общалась больше, чем с ее парнем.
— Кис, какая сумма нужна? — спросил он.
Я назвала шикарную цифру.
— Завтра пойдем и оплатим! — пообещал Лысый, объяснив. — Я скопил немного на ремонт Ижика, ему мотор нужен, но твоя учеба важнее!
Попытавшись отказаться от такой милости, я едва ли не оказалась забитой в угол. Лысый опять угрожал ремнем. Шумиха стихла, как только Ярослав внезапно озвучил:
— Он мне снился.
Тут Лысый опустил карающий ремень, отцепился от меня и переключился на друга. Все смотрели на парня, пьющего горячий кофе из пластикового стаканчика.
— Он жаловался, что ему холодно и одиноко. — Продолжил Йорик. — А еще, что голова болит постоянно.
Я сразу припомнила насколько пострадал череп и лицо погибшего во время обвала кирпичей, и едва не захлебнулась горем. Олька тут же сжала мою руку, заметив, как быстро я побледнела.
Мерзкая пауза. Ребята молчали, ожидая продолжения. Почему-то абсолютно все опустили глаза.
— Надо съездить. Помянуть. — Брякнула Оля.
Ехать на кладбище в деревню я боялась. Но ребята поддержали идею и через три дня, на выходных мы снова оказались в деревне.
Научиться жить заново
По сути, кладбище — самое тихое и спокойное, святое место на свете. Наверное, из суеверий и из-за многочисленных ужастиков, просмотренных в детстве, мы боимся этого участка земли. Но что здесь есть настолько пугающее? Кресты? Да, их много. И с каждого надгробия на тебя с упреком смотрят чьи-то глаза: «Ты жив, а я гнию в земле!». Трупы? На самом деле после многочисленных войн, кости можно найти даже под обычной многоэтажкой. Нашими телами пропитана земля. Мы ее сначала топчем, а потом собой удобряем. В последнее время мне слишком часто снится собственная смерть, будто меня хоронят заживо. Потому идти на кладбище трудно. Я чувствовала, как ноги наливались свинцом при каждом шаге в направлении ворот. Зато Ярослав шел к кладбищенской ограде самый первый. Словно рвался поведать друга. В какой-то момент, у входа он замер и улыбнулся настолько жуткой улыбкой, что мы остановились и я лично, пыталась вспомнить, далеко ли положила так полюбившийся «Барбовал».
— Что такое? — встревожился Лысый, встав перед другом. Но тот отодвинул его, чтобы не заслонял вид на нечто, чего мы не заметили.
— Он встречает нас, — выдал парень, ввергнув всех в ступор. От его слов у меня мурашки по коже пробежали. Я крепче перехватила его руку, опасаясь, как бы Ярослав не двинулся умом. А он с тем же счастливым выражением лица посмотрел на меня, поцеловал в щеку и повел к тропинке, будто шел не на кладбище, не к могиле, а в гости. Друзья позади только тревожно переглядывались.
На могиле было убрано. Цветы недавно кто-то поменял. Подозреваю, утром сюда приходила мама Васи. Мы присели на скамейку у стола. Достали бутылку водки. И даже мне, непьющей, позволили выпить пятьдесят грамм. Йорик перестал скалиться, как полный придурок. Снова став мрачным и тоскливым, он смотрел на фотографию Васи. Смотрел долго, а потом вдруг запел ни с того, ни с сего:
— «Нет не так уж, плохо все у нас… Есть еще в душе надежда…» — слова принадлежали группе Чайф («Родная не плачь»). Эту песню, да и группу саму, Вася обожал при жизни. Он мне лично не раз ее пел, когда я намеревалась впасть в очередную депрессию из-за какого-нибудь парня. Мы с ребятами подарили ему полный сборник концертов в свое время, и даже всей компанией рискнули поехать в столицу на концерт.