Сходя с возвышения, на мгновение он поймал взгляд наставника Пути Боли. Тот смотрел в упор, чуть склонив голову набок, — так смотрят не на человека, а на любопытную задачу. От такого внимания Сэту сделалось хуже, чем от реакции всех сокурсников разом
На Пути Боли в тренировочном зале собрались всего семеро.
Сэт даже пересчитал, не веря. На арене Колизея за Путь Боли болели тысячи, а здесь, у истоков будущих Рыцарей, стояла жалкая горстка — пятеро клановых, чьи семьи, видно, держали эту линию из упрямства или рудиментарный отросток традиции, он сам, да ещё один фрик, мелким нервным парнишкой, видимо взятым по какой — то специальной программе. Никто не разговаривал. На Пути Боли, понял Сэт, и не разговаривают, ведь сюда приходят не за славой.
Профессор Синкай Макото вошёл бесшумно. Вблизи его неподвижное лицо оказалось не деревянным, а просто очень усталым — лицом человека, который видел слишком много и перестал этому удивляться.
— Все остальные Пути учат вас наращивать силу, — без предисловий начал он, и голос был тихим, оттого его слушали внимательнее, чем громкого мастера Разума. — Сила у Силы, быстрота у Стремительности — и каждый Путь, без исключения, учит вас одному фокусу — глушить обратную связь. Когда вы гоните энергию по каналам, тело кричит. Микротравмы, разрывы — это и есть отдача, голос тела, который говорит: остановись, ты себя ломаешь. Силовик заглушает этот голос, чтобы расти, не отвлекаясь на боль, и растёт — пока однажды не сломается, не услышав предупреждения.
Он медленно прошёл вдоль шеренги.
— Путь Боли не глушит ничего. Мы слышим тело целиком, каждый его крик, и потому растём медленнее всех, и потому нас так мало. И потому — запомните это, если не запомните ничего другого, — лучшие из нас однажды узнают то, чего не узнает ни один силовик. Боль — это карта. Тот, кто научится не отворачиваться от неё, а читать, увидит течение энергии в собственном теле так ясно, как другие не увидят никогда.
Синкай остановился напротив Сэта, помолчал.
— Ты, Миккон. Ударь стену. В полную силу, голой рукой.
Клановые ухмыльнулись, предвкушая потеху, а Сэт посмотрел на глухую, обшитую плотным пласталем тренировочную стену и понял — проверяют здесь не силу, силы у него отродясь не водилось, — проверяют, готов ли он не отвести руку.
Он ударил, и боль вспыхнула в костяшках, прострелила до локтя, накладки Корча приняли часть удара, но только часть. Всё же Сэт не отдёрнул руку и даже не поморщился, а просто стоял и смотрел, как наставник смотрит на него.
— Ещё.
Он ударил снова, и снова, и снова, пока кожа на костяшках не лопнула и по пальцам не потекло тёплое, один из клановых перестал ухмыляться, а Сэт всё бил — ровно, без злости и без рисовки, просто потому, что велели, и потому что именно это он умел лучше всего на свете — принимать. И на девятом или десятом ударе боль перестала быть врагом, обернулась обжигающим контуром, по которому он вдруг почти разглядел — нутром, помимо глаз, — как что-то горячее толкнулось в руке от костяшек вверх.
— Стоп, — тихо сказал Синкай.
Сэт опустил разбитую руку, и в зале было очень тихо.
— Остальным потребовались бы недели, чтобы перестать отдёргиваться, — произнёс наставник, не глядя на клановых, но явно для них, — а кто-то так и не перестаёт. — Он наконец повернулся к Сэту, и в его усталых глазах мелькнуло что-то, чего Сэт не сумел прочитать. — Тебя не нужно учить главному. Кто-то уже научил.
— И запомните ещё одно. — Синкай отвернулся к окну, за которым мерно текла Эвала, и голос его стал ещё тише, так что семеро невольно подались вперёд. — Вам говорят, что мы растим Рыцарей, дабы однажды победить в Тесте Высших. Красивая мысль, держитесь за неё, если она вам нужна. Но я преподаю Боль сорок лет и скажу то, чего не услышите на парадных Путях. Высшие испытывают нас не на силу, силой их не удивить, они испытывают нас на то, сколько мы способны вынести и не сломаться. А в этом, — он обернулся, и его усталый взгляд прошёлся по шеренге, задержавшись на Сэте, — в этом у Пути Боли нет равных. Подумайте об этом на досуге и не повторяйте за стенами зала.