Глава 4
«Скорость обгоняет тело, но не взгляд: взгляд стоит на месте — и потому видит всё».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли»
Показательные бои в Академии затевали раз в сезон и затевали с размахом, потому что сводилось всё, если отбросить громкие слова про «живую традицию воинского духа», к одному: кланам нужна была сцена, чтобы покрасоваться друг перед другом. Наследники выходили на тренировочную арену, кураторы Путей сидели на возвышении и делали пометки, а матчи между домами оговаривались заранее, тихо, по-родственному, чтобы никто из своих ненароком не оскандалился перед чужими.
Фрикам из F7 на этом празднике крови отводилась роль зрителей с галёрки — приглашённых формально, терпимых фактически. Их Пути не годились для красивых показательных матчей, ну кому интересно глядеть, как помощник латает чужие ссадины или как разумник на три хода вперёд просчитывает скучную, заведомо верную победу. Сэт устроился среди своих, у самого края верхнего яруса, откуда вся арена лежала перед ним как на ладони.
А внизу всё было устроено ради красоты. Песок — белый и тонкий, привозной, не чета той сероватой жиже, по которой Сэт мальчишкой ползал в детдомовском дворе, над ним дрожала, переливаясь, дополненная реальность, дорисовывая то трибуны древнего Колизея, то звёздную бездну, смотря какой антураж заказывали к очередному матчу. Пахло разогретым пласталем и дорогими чужими благовониями, что наплывали волнами из первых рядов.
Сэт впитывал всё это жадно и сам себя за жадность презирал. Быть на виду он терпеть не мог, а при этом полжизни втайне мечтал однажды очутиться там, внизу, на белом песке, и не зрителем, мечта была стыдная, невозможная, и он держал её под замком даже от самого себя, доставал разве что глухими ночами, когда никто не видел, как достают из тайника что-то краденое. Смотрел он на бои иначе, чем все, толпу завораживал блеск, а Сэт давно приучился искать в этом блеске прорехи и за три года перед экраном неплохо наловчился.
— Вон тот, в зелёном, сейчас сольёт, — вполголоса сказал он Токею, кивнув на арену.
— С чего бы? Он же из Вэлроев, их с пяти лет натаскивают.
— Левую ногу бережёт. Старая травма, видишь, как переносит вес. Противник пока не заметил, но заметит.
Токей хмыкнул, а через полминуты Вэлрой действительно поскользнулся на развороте, припал на ту самую левую, и соперник тут же снёс его одним длинным выпадом. Трибуны загудели, а Токей покосился на Сэта с выражением, которого Сэт не умел толковать, — без насмешки и без зависти, что-то потеплее и попроще.
— Жуткое у тебя зрение, приятель. Ты смотришь матч, а будто читаешь, чем он кончится.
Сэт пожал плечами и ничего не ответил. Он и сам не знал, откуда это в нём, знал только, что чужие ошибки видны ему так же ясно, как трещина на потолке детдомовской спальни, в которой он засыпал восемнадцать лет подряд.
Внизу тем временем на песок вышел Кант Съенто-Пачин, и Сэт невольно подобрался. Дрался Кант грязно — рисовался на публику, добивал уже осевшего противника на пару мгновений дольше, чем требовалось, и ловил при этом одобрительный гул родни из первых рядов. Соперник ему достался заведомо слабый, Кант это прекрасно знал и пользовался этим со вкусом. Силовики вроде Канта, подумал Сэт, оттого и любят добивать, что им важна не победа сама по себе, а чтобы все видели, как они побеждают. Кэйн Безмолвный, единственный Рыцарь Боли, чьи записи Сэт пересматривал ночами, не добивал никогда — ему попросту нечего и некому было доказывать.
— Красавчик, — процедил рядом кто-то из фриков, глядя, как Кант раскланивается. — Дождётся он своего однажды.
— Дождётся, да не от нас, — отозвался Токей беззлобно. — Нам бы доучиться да живыми отсюда выйти.
Бои шли своим чередом, предсказуемые, как церемония, пока распорядитель не объявил следующее имя, и по трибунам прокатился шорох уважения.
— Лисса Наоке.
На песок вышла та самая девушка, которую Сэт мельком приметил ещё на сборе курса. Двигалась она и теперь так же — скупо, без единого лишнего жеста, словно заранее знала цену каждому движению и тратить лишнее не собиралась. Стремительность в чистом виде, ещё не выпущенная на волю. Клан Наоке выставил ей в пару крепкого, заранее одобренного послушника из союзного дома — будет красивый, ровный, прибыльный для репутации бой, в котором наследница покажет породу и никого не унизит сверх меры.