— Спи, — не оборачиваясь, тихо сказал Сэт, прикрыв пледом продрогшего мальчишку. В ответ тот что-то промычал и зарылся глубже в кресло, укутываясь потёртым пледом.
Боль пришла к Сэту раньше Путей и кю, раньше, чем он вообще узнал слово «эволюция». В детдоме наука простая — у кого кулак тяжелее, тот и прав, — и этой науке Сэта учили исправно, за молчание, за чужую пайку, а чаще от скуки, потому что бить тихоню было не страшно, ведь никто из старших не узнает. Плакал он недолго, с год, может, полтора, а потом плакать стало незачем, да и нечем, тело будто затянуло мутным стеклом, удары доставали до кожи, до костей, а его самого, того, что сидел где-то там, за стеклом, уже не доставали. Никакой храбрости тут и близко не было, он первый посмеялся бы над таким словом. Просто сломалось что-то нужное, и сломанное вышло удобной надстройкой.
Позже, на первом же занятии Пути, наставник посмотрел на него странно и обронил:
— Тебе не придётся учиться главному. Ты уже умеешь не отворачиваться.
Сэт так и не понял тогда, хорошо это или плохо, не понимал и теперь.
Рыцари эволюции — так звали тех, кто доходил до арены; за три года ночей у проектора Сэт выучил эту азбуку до дыр. Живые маяки, доказательство того, что человек ещё способен идти вперёд. Пять Путей вели к ним: Сила, Стремительность, Разум, Помощь и Боль. Десять ученических ступеней-кю, десять мастерских данов — лестница в небо, по которой одни взлетали играючи, а другие ползли всю жизнь и умирали на нижних ступенях.
А над всей этой лестницей, над Колизеем, над школами и академиями, над самой Землёй висело то, о чём в передачах говорили вполголоса и непременно красиво. Высшие. Чужие, пришедшие из тех самых незримых галактик, что забываются. Это они когда-то заперли человечество в его собственной системе, будто мошку в банке, и сказали — докажите, что достойны выйти к нам, победите в испытании лучших наших воинов, и двери галактики откроются.
Пять раз человечество выходило на Тест, и пять раз проигрывало, и правила не повторялись ни разу, а между попытками люди делали единственное, что умели, — растили новых героев и называли это Эволюцией.
Сэт фыркнул в темноту — героев! Завтра кого-то из спящих по соседству детдомовцев ждал экзамен на кю, кого-то — выпуск, но трибуны Колизея не ревели в их снах ничьё имя, а его так и подавно.
Завтра был и его экзамен — пятый кю, Путь Боли, единственная дверь, что открылась перед нищим мальчишкой без клана и без единого сана за душой. Силе нужны деньги на доспех, Разуму — годы дорогого обучения, Помощь без клана пуста, как протянутая ладонь, и только Боль брала всех, не спрашивая, чей ты сын, ей хватало того, что тебе есть чем платить, а платить собой Сэт умел лучше всего на свете.
Те, что дрались сейчас на песке, носили имена кланов, как ордена, и за каждым стояли предки, замок, деньги, а за Сэтом — койка под номером да матроны, что произносили его имя так, будто оно что-то значило. Сэт — старое имя, доставшееся непонятно от кого. Он давно перестал спрашивать, потому что спрашивать значило признавать, что тебя есть кому оставить, а его оставили, один раз и навсегда, ещё до того, как он научился держать голову.
И всё-таки где-то очень глубоко, там, куда он сам старался не заглядывать, жила мысль, которую он не произносил даже про себя — когда-нибудь встать на этот песок не зрителем.
Проекция взорвалась светом, объявляли следующую пару, и Сэт смотрел, пока глаза не начали слипаться, затем и вовсе заснул прямо в кресле — под рёв толпы, которая никогда не выкрикнет его имя.
Утро выдалось обычным, ничем не примечательным, как и все до него, и ничего иного от этого дня Сэт не ждал. Подъём после очередной ночи у проектора его не тяготил, он будто и не уставал от этих ночей никогда, поэтому проснулся, как всегда, раньше сигнала, съел пресную порцию утренней каши, привычно не чувствуя вкуса, и пошёл проходить очередную рутину — встал в очередь к экзаменационному залу, где пахло чужим потом и разогретой аппаратурой. Встал с такими же середняками, которые, как всегда, не сдадут экзамен и не попадут в Академию, с той серой массой, к которой он с совершенным безразличием давным-давно причислил и себя.
В серости легко было не выделяться, не обгонять достойных — тех, у кого кланы и выстроенное будущее, — но и не падать вниз, отставая с позорным тыканием пальцами в спину и смешками. Сэта полностью устраивало выстроенное им же самим мироустройство и занимаемое в нём место.