Эволюцию преподавали не в классе, а под открытым небом купола — в огромном тренировочном дворе, разбитом на сектора по Путям, где разом, бок о бок, упражнялись сотни послушников. Воздух дрожал и гудел от высвобождаемой энергии: где-то ухало, как от падающей наковальни, у силовиков, где-то расплывалась смазанными росчерками Стремительность. А в дальнем, тесном секторе, у самой стены, жалась горстка послушников Боли — семеро вчера, семеро и сегодня.
Профессор Синкай ждал их там, неподвижный, как всегда, будто и не уходил со вчерашнего занятия.
— Чип, который врос в каждого из вас в детстве, не делает ровным счётом ничего, кроме одного, — заговорил он без предисловий, и Сэт, как и накануне, поймал себя на том, что слушает внимательнее, чем громкие наставники соседних секторов. — Он переводит вашу волю в понятный телу приказ, облегчает то, что ваши далёкие предки делали голыми нервами и зачастую умирали. Силы он не даёт, ступеней не дарит. Энергию по вашим Ундам — каналам, что пронизывают тело, — гоните вы сами, и платите за это тоже сами. Сегодня учимся гнать, по первому, самому грубому Унду, от ладони к локтю. Смотрите.
Он поднял руку, и вдоль его предплечья, под кожей, прошло тусклое тепло — ровное, выверенное, без единого срыва, так что у Сэта от одного взгляда заныли вчерашние ушибы.
— Силовик на вашем месте, — продолжал Синкай, опуская руку, — заглушил бы отдачу, запер бы боль, которой тело отвечает на каждый толчок энергии, чтобы она не мешала ему расти. Так быстрее, так растят чемпионов — и так однажды ломаются, не услышав, как тело кричало «довольно». Мы не запираем ничего, мы слышим каждый крик, оттого мы медленны, оттого нас мало. И оттого тот из нас, кто доживёт, будет знать про своё тело то, чего силач не узнает и за три жизни. Пробуйте.
Сэт попробовал. Толкнул, как умел, неуклюже, и Унд отозвался знакомой обжигающей вспышкой от запястья до локтя, рядом мелко вскрикнул и затряс рукой нервный мальчишка-фрик, а двое клановых послушников стиснули зубы и побледнели. Сэт не побледнел. Боль вошла, разлилась, привычно отгородила его мутным стеклом — и сквозь это стекло он опять, как вчера на арене, различил тем же внутренним чутьём, что проснулось накануне, как тусклый ток ползёт по выжженному каналу, спотыкаясь на старых рубцах. Он придержал его там, где, чувствовал, вот-вот прорвётся, и провёл дальше. Получилось коряво, но получилось.
Рядом дело шло хуже. Нервный мальчишка — звали его, кажется, Лук — толкал ток и тут же отдёргивался, толкал и отдёргивался, кривясь, не в силах протащить его дальше середины предплечья, на Пути Боли это была главная западня, и попадались в неё многие. Двое клановых Боли держались упрямее, привычные терпеть с пелёнок, но и у них на лбах выступил пот, а дальше первого Унда не продвинулся никто. Сэт глядел на них и впервые смутно ухватывал, о чём вчера толковал Синкай. Тут не учили бить, тут учили другому — не отворачиваться от того, что бьёт изнутри, и это умели далеко не все, даже из пришедших по доброй воле.
Один из клановых Боли, отдышавшись, спросил — скорее чтобы перевести дух, чем из любопытства, — далеко ли ещё до настоящих техник, до того огня, которым гремят Рыцари на большой арене. Синкай поглядел на него без выражения.
— Первый Унд — это порог твоего тела, — сказал он. — За телом лежит второе жилище, эфирное, где живут превращение и алхимия, за ним — третье, астральное, откуда говорят со стихиями и с миром. Но всякий, кто совался в дальние комнаты, не обжив ближней, выходил оттуда калекой. Или не выходил вовсе. На это уходят годы, у иных — вся жизнь, а у большинства из вас не достанет ни лет, ни упрямства. Так что про огонь забудьте. Сегодня — первый Унд, от ладони к локтю, и ни шагу дальше.
Синкай смотрел на него, чуть склонив голову набок.
— Тело — это только первый из ваших домов, Миккон, и самый тесный, — обронил он негромко, словно про себя. — Дальше будут просторнее. А что до мира снаружи… он не так твёрд, как кажется тем, кто его ни разу толком не толкал. Запомни на потом. Сейчас — рано.
Сэт не понял ни слова и кивнул, как кивают взрослым, когда те говорят непонятное, а профессор уже отвернулся к следующему.
Когда Синкай отошёл, Сэт заметил у самой кромки сектора Боли ещё одного человека. Заложив руки за спину, там стоял куратор Стремительности — тот самый Окабэ Киичи, что неделю назад вытащил его в Академию. Куратору Боли тут было чем заняться, куратору Стремительности — решительно нечем, и всё-таки Окабэ стоял и смотрел, неподвижно, спокойно, с тем самым рыбьим терпением рыболова над лункой. Поймав взгляд Сэта, он не отвёл глаз и не кивнул — подержал ещё мгновение, словно сверяя что-то своё, и так же молча двинулся прочь, и толпа послушников сомкнулась за ним. Сэт остался стоять с холодком вдоль спины — его рассматривали, и, кажется, рассматривали уже давно.