— Не нравится мне это, — тихо сказал Токей, глядя Канту вслед, и впервые за всё знакомство в его голосе не было ни капли лёгкости. — Джеймс не грозится попусту.
— Тогда, — медленно проговорила Судзу, наконец оторвавшись от планшета и переводя взгляд с Токея на Сэта, — тебе нужно не прятаться, это уравнение уже не решается. Тебе нужно стать стоящим слишком дорого, чтобы тебя трогать, а для этого нужны две вещи, которых у тебя нет — это сила и голова. Силу за неделю не нарастишь, остаётся голова.
Сэт вспомнил вдруг ледяные глаза, цепкий, оценивающий интерес и сухое, брошенное в коридоре приглашение: загляни как-нибудь ко мне на курс тактики, Миккон. Тогда он пропустил это мимо ушей — приглашениям он не верил, как не верил ничему бесплатному, теперь же слова всплыли сами и впервые показались не насмешкой, а единственной приоткрытой дверью.
— Кажется, я знаю, к кому идти, — сказал он.
Токей и Судзу переглянулись, а Сэт удивился сам себе. Всю жизнь он искал, как стать незаметнее, как глубже вжаться в стену и переждать, а сейчас, впервые, искал обратного — как сделать так, чтобы трогать его выходило себе дороже. Стена, за которой он прятался восемнадцать лет, не спасла его здесь, значит, пора было учиться чему-то другому. И, как ни странно, мысль эта не пугала — она злила, а злость, в отличие от страха, хотя бы тянула вперёд.
Вечером, когда Токей уже посапывал на верхней койке, Сэт долго лежал, глядя в тёмный потолок чужой комнаты, и перебирал всё, чему успел выучиться за один-единственный день. Что заметность теперь работает против него, как ни вжимайся в стену. Что силу за неделю не нарастишь, как ни тужься. Что у него нет ни клана, ни запаса, зато есть глаза, которые видят чужую ошибку раньше, чем та случится, и есть Ледяной, который зачем-то этими глазами заинтересовался. Завтра он пойдёт на курс тактики — не потому, что вдруг уверовал в дармовую доброту, в неё он по-прежнему не верил ни на грош, а потому, что впервые в жизни у него завелось что-то, что хотелось защитить, кроме собственной незаметности. Двое за щербатым столом корпуса F7 — до смешного мало. Но почему-то этого было достаточно, чтобы перестать прятаться. Сэт закрыл глаза и впервые на своей памяти засыпал не затем, чтобы переждать до утра, а затем, чтобы утро поскорее настало.
Глава 6
«В боли нет ограничивающих сомнений, есть лишь расширение».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Курс тактики Ледяного Чджа размещался не на арене и не во дворе под куполом, а в полутёмном амфитеатре без окон, где вместо песка по центру стоял широкий стол-песочница, способный поднять над собой любую местность, любую запись боя, любую развёртку схватки в воздух — и заморозить её на полудвижении. Здесь не дрались — здесь смотрели, как дерутся другие, и разбирали, почему один остался стоять, а другой лёг.
Сэт пришёл первым и сел в задний ряд, привычно вжавшись в тень. Клановые подтягивались позже, вразвалку, переговариваясь, и по тому, как лениво они занимали места, было видно, что тактику здесь, на открытом курсе, всерьёз не принимает никто. Настоящему их учили дома, за закрытыми дверями, фамильные наставники по фамильным же учебникам, которых чужой глаз сроду не видел, открытый курс был так, формальностью, отметкой в расписании, местом, куда сваливают то, чем клан не желает себя утруждать.
Среди вошедших Сэт заметил Дэна Съенто-Пачина — того самого, что вместе с Кантом зажимал его в коридоре, — и тихо порадовался задней скамье. Дэн его пока не углядел.
Сэт и сам толком не знал, зачем пришёл. Приглашениям он не верил, дармовой доброте — тем более, за восемнадцать лет он накрепко усвоил, что бесплатно достаются только тычки. Но вчерашние слова Судзу про голову, и брошенное Чджа в коридоре «загляни как-нибудь», и тот холодок, что он теперь мишень без щита, — всё это вместе и привело его сюда, на задний ряд, куда он садился по той же причине, по какой садился везде, потому что оттуда видно всех, а тебя самого — почти никому.
Пахло здесь пылью и остывшей электроникой, совсем не то что во дворе, где воздух стоял густой от озона и чужих благовоний, и было тихо. Тишину Сэт любил — в тишине легче думалось, а думать он, как выяснялось всё яснее, только по-настоящему и умел. Клановые вокруг тишины не любили, одни переговаривались, развалившись, другие под партой листали что-то на планшете, и общее настроение читалось без труда — час придётся отсидеть, но всерьёз тут делать нечего, настоящему-то учат дома.