Кто-то, пробираясь к передним рядам, мазнул по Сэту взглядом и негромко, даже не ему, а приятелю, уронил: «И этот сюда припёрся. Тактику, гляди, решил подучить». Приятель хохотнул. Сэт не поднял головы — он давно выучился не слышать, да и, по правде, был с ними отчасти согласен — что забыл приютский с пятым кю на курсе, который и клановым-то без особой надобности?
Чджа Мин вошёл ровно в назначенную секунду, без свиты, без бумаг, в простом сером, и амфитеатр сам собой притих — не из уважения, скорее из той настороженности, какую испытывают перед чем-то холодным и острым. Он оглядел ряды бесцветными глазами, и Сэт готов был поклясться, что на нём, в тени отдалённого уголка, взгляд куратора задержался на лишнее мгновение.
Про Ледяного по Академии ходили истории, одна другой хлеще. Говорили, он способен молчать половину занятия, а потом одним-единственным вопросом разложить самоуверенного кланового на составные части, не повысив голоса ни на ноту. Говорили, он не наказывает за дерзость сразу, выжидает, пока дерзкий сам не уронит себя на следующем же ответе, и оттого его боялись сильнее, чем всех крикливых наставников разом. Говорили ещё, что к себе, на особые занятия, он берёт раз в несколько лет одного, реже двух ничем непримечательных послушников, и эти двое потом уходят дальше иных клановых, но кого и за что выбирает Ледяной, не брался угадать никто.
— Большинство из вас, — произнёс Чджа без приветствия, ровно и негромко, так что слушать пришлось внимательнее, чем хотелось бы, — пришли сюда отбыть час. Вы полагаете, будто настоящую тактику вам уже преподали дома, а здесь дают разбавленную кашу для тех, у кого нет своего наставника. — Он сделал паузу. — Вы ошибаетесь дважды, и сейчас я покажу, в чём.
Стол-песочница ожил. Над ним поднялась объёмная развёртка схватки — пятеро на пятеро, малая группа на малую группу, фигурки замерли в воздухе посреди движения, и тонкие нити обозначали, кто куда смотрит, кто кого держит на прицеле.
— Бой решает не самый сильный Унд, — заговорил Чджа, медленно обходя стол. — Бой решает тот, кто выбирает, где и когда этот Унд опустится. Сила без выбора — это таран, который колотит в стену, потому что не умеет открыть дверь. Тактика малых групп — про выбор. Пятеро редко бьют все вместе. Силач держит центр и стягивает на себя чужое внимание, как костёр стягивает взгляды в темноте, скоростник не столько бьёт, сколько мечется по краю, гоня противника, словно пастух — овцу к обрыву, помощник держится за спинами, латает и подпирает, вперёд не лезет, разумник считает на три хода дальше всех. А боец Боли, — куратор скользнул взглядом по задней скамье, где сидел Сэт, — идёт туда, где больнее всего, потому что он один может позволить себе туда идти и не отвернуться. Пятеро связывают врага так, чтобы в нужный миг один-единственный удар пришёлся в пустоту, оставленную чужой ошибкой. И всё это впустую, если никто не выбрал заранее, в какую именно пустоту врага загоняют. Кто скажет, где здесь ошибка?
Поднялась рука кого-то из клановых, и ответ прозвучал гладко, заученно: разорвать строй с фланга, ввести резерв, додавить числом. Учебник. Чджа выслушал, не меняясь в лице.
— Верно. Для боя против другого клана, обученного по тем же страницам. — Он шевельнул пальцами, и развёртка качнулась, перестроилась. — А теперь противник учился не по вашим страницам, он вообще не открывал ваших страниц. Ваш фланговый разрыв он видит насквозь, потому что вы делаете его ровно так, как пятьсот лет делал ваш клан. Что теперь?
Зал замялся. Гладкий ответ кончился, а за ним обнаружилась пустота, ведь клановые знали свой учебник назубок, но учебник чужого клана был для них наглухо закрыт, как закрыт был их собственный для всех остальных.
— Вот первая ваша слепота, — ровно сказал Чджа. — Каждый клан прячет свою тактическую школу, как прячут золото. Внутри семьи её оттачивают веками, наружу не выпускают ни строчки. И потому каждый из вас глубок ровно в одном, в своём, и слеп во всём чужом. Вы блестяще бьётесь против зеркала и теряетесь против незнакомца. А знание ваше, вместо того чтобы складываться в общую силу человечества, гниёт по семейным сундукам, и оттого человечество, имея сотни блестящих школ, на Тесте Высших раз за разом выходит дураком против того, кто учится у всех сразу.
Сэт слушал, и где-то на краю мысли шевельнулось смутное, ведь куратор говорит о маленькой комнате тактики, а звучит так, будто речь о куда большем — о целом запертом по сундукам мире. Поймать мысль за хвост он не сумел, и она ушла.