— Миккон, останься.
Сэт остался, а Дэн, проходя мимо, ожёг его взглядом, в котором читалось всё то же, что у Канта, у силовиков, у целого клана: ты переступил черту, приютский, и за это с тобой ещё посчитаются. Сэт привычно отметил угрозу и привычно отложил её на потом, ведь сейчас перед ним стоял Ледяной, и это было важнее.
Куратор разглядывал его молча, долго, без тени тепла, как разглядывают редкий инструмент, прикидывая, не подделка ли.
— Где ты этому выучился? — спросил он наконец.
— Нигде, — честно ответил Сэт. — Смотрел бои, по ночам, много лет, других развлечений в детдоме не водилось.
— Смотрели многие. Видят единицы. — Чджа сцепил руки за спиной и прошёлся вдоль погасшего стола. — Тактике учат годами, Миккон, и большинство так и не выучивается видеть человека за приёмом — видят только приём. А ты будто уже умел, до меня, до Академии, до всякого учителя, будто где-то это в тебе уже лежало, и тебе осталось лишь вспомнить.
Сэт промолчал. Слова куратора задели что-то на самом дне, какой-то давний отзвук — то же чувство, что мелькнуло сегодня дважды, будто он не учится новому, а узнаёт давно знакомое. Он отогнал это, как отгонял всё, чему не было простого объяснения.
— Я не люблю клановую систему, Миккон, — сказал вдруг Чджа, и в бесцветном голосе прорезалось что-то живое, давнее, усталое. — Сам из клана, из Мин, так что знаю изнутри. Она берёт ребёнка, вкладывает в него фамильный учебник и фамильную спесь и отливает из него точную копию деда — сильную и предсказуемую, бесполезную против незнакомого. А тех, в ком есть свой, незаёмный ум, — таких, как ты, — она либо ломает, либо не замечает, потому что у них нет имени, чтобы их разглядеть. Я за тридцать лет навидался, как пропадает зря лучшее, что в нас есть, и с некоторых пор беру к себе тех, кого иначе перемелют. Не из доброты. — Он остановился, глянул на Сэта в упор. — Из жадности. Хороший ум — слишком редкая вещь, чтобы отдавать его кулакам на потеху.
— В клане Мин меня считали порченым, — продолжал он ровно, будто речь шла и не о нём вовсе. — Я задавал не те вопросы. Спрашивал, к примеру, зачем мы прячем лучшее своё знание от тех, с кем выходим на один и тот же Тест против одного и того же врага. Мне отвечали, что это традиция, честь, кровь. — В бесцветном голосе на миг прорезалась такая сухая, давняя горечь, что Сэту сделалось не по себе. — Спрашивать вслух я перестал. Смотреть не перестал. И вот что вижу, Миккон — пять раз кряду человечество выходит на Тест порознь, каждый клан со своим запертым сундуком, каждая школа сама за себя, и пять раз проигрывает тому, кто един. Мы могли бы сложить своё знание в общую гору до самых небес, а вместо этого стережём по чуланам жалкие кучки и зовём это гордостью. — Он помолчал. — Может, однажды кто-то это переломит. Скорее всего это будет тот, у кого изначально не было сундука.
— Зачем вы мне это говорите? — выдавил Сэт.
— Затем, что приглашаю на дополнительные занятия. Тактика, разбор, работа с записями. Будет то, в чём у тебя, как выяснилось, нет в Академии равных. — Чджа помолчал. — И затем, чтобы ты понимал цену. Острый ум не делает тебя сильнее, Миккон, он делает тебя опаснее, а опасных без силы и без имени убирают первыми, тихо и заранее. Сегодня ты нажил себе ещё одного врага, — он кивнул на дверь, за которой скрылся Дэн, — и наживёшь куда больше. Голова, которую нечем защитить не более чем приманка. Так что учись быстро. И учись не только видеть чужие ошибки, но и не делать своих. Свободен.
Сэт пошёл к двери, и у самого порога Чджа добавил, буднично, словно о погоде:
— И вот ещё. То, что сегодня сказал ты про сундуки и запертое знание… додумай это до конца. Не сейчас. Но додумай. У меня ушло на это полжизни, а ты, кажется, стоишь у самого края мысли, до которой я карабкался дольше, чем ты живёшь.
Токей и Судзу ждали его в переходе у амфитеатра — Токей нетерпеливо, Судзу с неизменным планшетом, — и по лицу Сэта, видно, что-то прочли, потому что Токей расплылся в улыбке прежде, чем Сэт успел открыть рот.
— Ну? Не сожрал тебя Ледяной?
— Взял на дополнительные, — сказал Сэт, и собственный голос показался ему чужим. — По тактике.
Токей присвистнул. Чджа не брал к себе кого попало — об этом знала вся Академия, попасть к Ледяному значило больше, чем иной клановый дан.
— Ты вообще понимаешь, что это значит? — Токей развернулся к нему, тыча в воздух надкушенным яблоком. — За место у Ледяного держатся обеими руками. Он из тебя либо человека сделает, либо решето, середины у него не водится. Но раз уж взял… — Тут он вдруг посерьёзнел, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Сэт прежде у него не видел, не зависть, нет, а тихая, чистая радость за другого. — Знаешь, а я ведь думал, тебя тут сожрут за первый же месяц. Тихого, ничейного, без клана и без гроша. А ты за неделю и Наоке на арену вытащил, и к Ледяному пробился. Может, и не сожрут, приятель. Может, ещё и поглядим, кто кого.