— Логично, — заметила Судзу, не поднимая глаз от планшета, но в ровном её голосе Сэту послышалось что-то похожее на одобрение. — Наконец-то ты решаешь уравнение, а не суёшься под кулаки решать его телом. У тебя дрянной Унд, дрянной ранг и никакого запаса, зато голова работает быстрее, чем у любого на курсе. Глупо было бы драться тем, чего нет, вместо того, что есть.
От неё это звучало почти как объятие, и Сэт, к собственному удивлению, не нашёлся, что буркнуть в ответ.
Они пошли к корпусу, и Токей всю дорогу пересказывал, как уже жалеет, что прогулял тактику, а надо было пойти и посмотреть, как приютский утирает нос Съенто-Пачину, и Судзу сухо уточняла детали, выпытывая, какие именно записи давал Чджа и в каком порядке, потому что «порядок задач говорит о методе экзаменатора больше, чем сами задачи». Сэт почти не слушал. Он шёл и впервые за всю жизнь нёс в себе не страх и не злость, а другое, незнакомое, неудобное и тёплое ощущение, что у него, оказывается, есть своё. Своё, не одолженное, как сила Токея, и не доставшееся по рождению, как место кланового, а выросшее в нём за тысячу бессонных ночей, и оно, выходит, чего-то стоило.
— Тактику, к слову, на одних записях до конца не выучишь, — обронила Судзу, когда впереди уже показался корпус F7. — Запись мертва, она не меняет решений, сколько на неё ни смотри. Тебе нужен живой противник — непредсказуемый, такой, которого не просчитать заранее. — Она примолкла, и Сэт почти услышал, как у неё в голове сходится очередное уравнение. — Во всей Академии под это условие подходит ровно один человек. И он, к твоему несчастью, из клана Наоке.
Сэт сбился с шага. Незваное, всплыло холодное спокойное лицо на белом песке и брошенное ему вслед: «в следующий раз — без подпорки. Хочу драться с тобой, а не с твоим целителем». Тогда он счёл это насмешкой и почти забыл, а теперь, после слов Судзу, оно прозвучало в памяти совсем иначе, не насмешкой, а назначенной встречей, которой он сам ещё не успел толком испугаться.
В детдоме его исподволь приучили, что думать много вредно, что кто думает, тот выделяется, а кто выделяется, того бьют. Он и не думал, точнее, думал лишь об одном, как стать незаметнее да переждать. А выходит, всё это время в нём копилось другое, ненужное по детдомовским меркам умение, и копилось не впустую, ведь сегодня за него впервые не били и не смеялись, сегодня за это самое умение его позвал к себе человек, которого боялась половина Академии. Сэт нёс это новое знание о себе осторожно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать и не веря до конца, что не отнимут на полпути.
А на самом дне, тихо, не давая себя поймать, всё свербела брошенная Чджа фраза. Будто где-то это в тебе уже лежало. Будто тебе осталось лишь вспомнить. Сэт не знал, что с этим делать, и потому, как обычно, отложил на потом.
А «потом» у таких, как он, приходит само, не спрашивая, готов ли ты. В нём уже понемногу просыпалось то, чего он не выбирал и о чём не просил, и путь, который он по привычке считал своим личным, нищим, ничейным, на деле был протоптан задолго до его рождения и кем-то однажды нарочно оставлен ждать.
Глава 7
'Двое смотрят друг на друга, и каждый достраивает другого.
Берегись того, кто достроит первым'.
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Записку принёс не вестовой и не чип, а мальчишка-вассал из младшей ветви Наоке, и уже по тому, как он её протянул — двумя пальцами, на отлёте, будто боялся испачкаться о бесклановую руку, Сэт понял, от кого она, ещё прежде чем развернул сложенный вчетверо листок настоящей бумаги, на которой в Академии не писал почти никто.
«Нижний зал, тот, что у воды. Завтра, перед рассветом, пока ещё пусто. Без целителя. Если не придёшь, я пойму, и больше звать не буду». Подписи не было — Лиссе подпись была не нужна, как не нужна подпись погодной стихие.
Сэт перечитал три раза, аккуратно сложил листок по тем же сгибам и долго сидел на краю койки в полутёмной комнате F7, пока за стеной Токей возился со своими склянками, что-то напевая под нос. Боли он не боялся давно и, по правде, разучился, — но сейчас под рёбрами ворочалось другое, незнакомое, и он не сразу опознал в нём не страх быть битым, а оказаться никем, выйти на песок и обнаружить, что вся его хвалёная голова на живом противнике стоит ровно столько же, сколько пятый кю, то есть ничего.