— Тебе хорошо, — тоскливо протянул Лук. — А я… я ж и по своей Боли еле-еле, пятый кю, почти как Сэт, только Сэт хоть драться выходит, а я и выйти боюсь. Меня на Силе пришибут, на Стремительности затопчут, на Разуме засмеют, на Помощи… — он совсем сник, — на Помощи я даже не знаю, что делают. Меня же выгонят, да? Уклонишься — теряешь кю, а у меня и так последний. Куда мне ниже-то.
— Не выгонят, — сказал вдруг Сэт, сам не ожидав от себя, что заговорит. — На сквозных не выгоняют за то, что слабый. Выгоняют за то, что не вышел. Чджа объяснял. — Он помолчал, подбирая слова, потому что говорить вслух, да ещё чтобы утешить, он умел плохо. — Слабого, который прячется, презирают, а слабого, который вышел, зная, что проиграет, и всё равно вышел, — такого не трогают. Я сам всю жизнь прятался, Лук, я это лучше тебя умею. И вот что скажу, спрятаться один раз легко, а потом всю жизнь прячешься, и тебя всё равно находят и бьют, потому что прячущегося бить безопаснее всего. А выйдешь раз — и в следующий уже не так страшно. Выйди. Проиграй стоя. Это, оказывается, тоже можно.
В F7 стало тихо по-другому — не от тревоги, а от того, что бывает, когда кто-то скажет вслух нужное. Лук поднял на Сэта глаза, веснушчатые, полные собачьей какой-то благодарности, и ничего не сказал, только кивнул и, кажется, впервые за вечер донёс ложку до рта.
Токей глянул на Сэта поверх стола долгим взглядом и хмыкнул:
— Глядите-ка. Приютский-то у нас речи говорить выучился. Месяц назад от тебя двух слов было не добиться, а теперь целителя поучаешь да Лука с того света вытаскиваешь. — В голосе его не было насмешки, была всё та же тихая, чистая радость за другого, что Сэт впервые разглядел у него после Чджа. — Это она тебя, что ли, разговорила? Наоке-то?
— Чджа, — сказал Сэт и, подумав, честно прибавил: — И она. Да и вы.
В ночь перед сквозными испытаниями Сэт не спал — не от страха, спать ему мешало не это.
Он лежал на узкой койке F7, слушал, как ровно дышит Токей, как капает где-то в коридоре старая труба, как далеко внизу ворочается Эвала, и думал обо всём разом. О Лиссе и её капкане, о Джеймсе, который копит и ждёт, о четырёх чужих Путях, на которых его выставят дураком, и о пятом, своём, где Чджа велел показать всё один раз, так, чтобы запомнили. И о словах Ледяного — про то, что у воды стоят и другие, и про то, что в нём поднимется то, чего он не звал.
Он поднял руку в темноте и посмотрел на ладонь — тем чутьём, что включалось само. И увидел, как всегда, тонкое течение под кожей, силу, бегущую по Ундам, по каналам меридианов, он видел это сколько себя помнил и сколько помнил — считал двумя своими уродствами вместе с огнём. Но сегодня, в темноте, перед испытаниями, ему впервые пришло в голову не то, что он урод, а другое, тихое, от чего сделалось не по себе, а что, если это не уродство? Что, если Лисса права, и Чджа прав, и Судзу со своим цепким холодным любопытством права, — и то, чем он видит, и то, что в нём поднимается без зова, и есть его настоящее, единственное своё, выросшее в нём за тысячу бессонных ночей не зря?
Он не нашёл ответа. Он вообще редко находил ответы по ночам — ночь была для вопросов. Но впервые за восемнадцать лет вопрос этот не пугал его, а звал куда-то вперёд, в серый рассвет, на чужое поле, где завтра его выставят слабым, и где он, может быть, окажется не последним.
За стеной перестала капать труба, и в наступившей тишине Сэт услышал собственное сердце, ровное и спокойное, как метроном Лиссы, и под этот ровный счёт наконец уснул — впервые на своей памяти не прячась от завтрашнего дня, но и не торопя его.
Глава 9
«Кто не отворачивается от боли, тот рано или поздно увидит её устройство. А кто увидел устройство, тому уже не разучиться видеть».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Сквозные испытания развернули в Зале Восхождения — том самом, где присваивают ранги, — и уже по этому Сэт понял, что дело затевалось всерьёз, ведь на показ клановой удали не отвели бы зал, в котором кю и даны делаются официальными перед лицом всей Академии.
Трибуны были полны. Кураторы Путей сидели на возвышении, и Сэт, привычно вжавшись в дальний край скамьи для испытуемых, отыскал среди них знакомые лица: Синкая, профессора Боли, усталого и тихого, как всегда, Окабэ, куратора, что зачислил его, тот сидел у самого края, будто на отшибе, и веяло от него прохладой, как от воды, и Ледяного Чджа, чьё бесцветное лицо не выражало ровно ничего. Лиссу он отыскал среди клановых испытуемых — она стояла прямая, собранная, в цветах Наоке, и ни единым движением не показала, что знает его, как они и условились. И Джеймса тоже нашёл — тот сидел вполоборота, спокойный, заложив руки, и смотрел не на арену, а будто сквозь неё, и от этого взгляда Сэту делалось неуютнее, чем от целой трибуны.