Порядок испытаний был тот, что и предрекал Чджа, каждого послушника прогоняли по всем пяти Путям, ставя против него мастеров-кураторов или старших учеников, и ждали не победы, ждали, как испытуемый держится на чужой земле. Сэта вызвали в середине, когда зал уже устал и заскучал. По рядам, едва назвали его имя и Путь, пробежал тот нехороший шепоток с нервным смешком, каким народ всегда встречал Путь Боли, — проклятый Путь, пятый кю, приютский, чего на него и смотреть.
Сила была первой, и была она ровно такой, как сулил Ледяной.
Против Сэта поставили старшего ученика Пути Силы — широкого, литого парня с гербом, чьё имя Сэт не запомнил, потому что запоминать было незачем, всё в этом парне было предсказуемо, как страница учебника, по которой его и натаскивали. Зал ждал, что приютского снесут одним ударом, и приютского, по совести, и правда стоило бы снести.
Сэт не стал толкаться. Толкаться было нечем — на Силе у него не было ни Унда нужной глубины, ни выучки, ничего. Он сделал то единственное, что велел Чджа — читал бьющего и не давал себя сломать. Силач шёл прямо, всем весом, привыкший, что перед его напором отступают. Сэт не отступал и не упирался — он смотрел, под глазами, как сила собирается у парня в плечах перед ударом, и за миг до удара уходил ровно настолько, чтобы напор прошёл вскользь, в пустоту, и литая туша по инерции проваливалась вперёд, теряя на долю мгновения опору, раз, другой. В ответ Сэт не бил, бить было нечем, всё равно пробить такого соперника не смог бы. Он просто не ломался и заставлял силу бить мимо, и зал, пришедший смотреть, как приютского снесут, понемногу замолкал, потому что приютского не сносило.
Кончилось тем, что силач, взбешённый тем, что не может достать тщедушного пятого кю, пошёл в последний, отчаянный замах — со всей дури, забыв всякую школу, — и Сэт прочёл этот замах за два хода вперёд, как читал записи у Чджа, и ушёл, немного довернул корпус, помогая противнику достигнуть нужной траектории. Силач, не встретив тела, получив небольшой полу-толчок, грянулся на серый круг сам, своим же весом. Ударом это не было, победой — тем более. Но зал, ждавший разгрома, увидел вместо разгрома, как пятый кю с проклятого Пути не дал Силе себя сломать, устоял, — и не засмеялся.
Чджа на возвышении не шевельнулся. Но Сэту показалось — лишь показалось, — что куратор едва заметно склонил голову набок, той самой повадкой.
Стремительность была хуже.
На Стремительности догнать нельзя — Сэт знал это лучше многих, потому что три недели подряд не догонял Лиссу. Против него выпустили скоростника, и тот замелькал по кругу смазанными росчерками, гоняя приютского, как пастух овцу, осыпая лёгкими насмешливыми тычками — вот, мол, гляди, я везде, а ты нигде. Зал оживился — это было привычно, это было смешно, медлительного послушника Боли гоняет шустрая Стремительность, всё на своих местах.
Сэт не гонялся. Догонять было нельзя, Чджа велел ждать, и Сэт ждал, как научился ждать у воды. Он встал, почти не двигаясь, и перестал ловить смазанные росчерки глазами, которым за скоростником было не успеть, и стал смотреть тем, другим зрением, на течение силы. И в этом течении скоростник был не смазан вовсе, в нём ясно виделось, как сила сбегается к ногам перед каждым рывком, в какую раньше, куда он метнётся через миг. Сэт перестал реагировать на то, где скоростник был, и начал выходить туда, где скоростник вот-вот окажется.
Он не достал его — для этого Сэт был всё-таки слишком медлителен. Но скоростник, привыкший, что жертва беспомощно вертится за ним, вдруг обнаружил, что приютский раз за разом оказывается у него на пути не там, где он есть, а там, куда он только собрался, и насмешка в чужих движениях сменилась сперва досадой, потом злостью, а злость в бою есть начало поражения, это Сэт усвоил твёрдо. На исходе круга скоростник, раздражённый, пошёл на красивый длинный рывок через всю арену — покрасоваться, добить разом, — и Сэт, прочтя его наперёд, шагнул в точку схода, и они столкнулись, и быстрый сбился, потерял росчерк, едва не упал. Зал ахнул. Не победа — но и не та потеха, за которой пришли.