Он ушёл, не прощаясь, и шаги его в пустом переходе были такими же ровными, как всегда, — но Сэту впервые показалось, что Ледяной уходит не от него, а от чего-то, что сам же в нём разглядел и о чём предпочёл бы не знать.
Лисса нагнала его вечером — нарушив всякую осторожность, в открытом переходе, где их могли увидеть, и по этому одному Сэт понял, что дело важное.
— Что это было, — сказала она без вопросительного знака, тихо и яростно. — На Боли. В конце. Я стояла близко. Я видела как тебя залило изнутри чем-то, и ты не упал, а держал это, держал так, что я думала — переломишься. Что это, Миккон?
— Не знаю, — сказал Сэт, и это снова была правда, и снова от правды было страшно. — Оно во мне с детства. Я всегда думал, это моё уродство. Я его не зову. Сегодня оно само решило показаться наружу, на людей, а мне велели не пускать. Я и не пустил.
— Кто велел? — Лисса смотрела на него в упор.
— Чджа.
Она помолчала, переваривая, и лицо у неё в полумраке перехода было не холодное и не собранное — встревоженное, человеческое.
— Знаешь, что я подумала, когда ты это держал? — сказала она наконец, тихо. — Я подумала — вот сейчас он не дерётся со мной, не читает меня, не прячется по задним скамьям. Сейчас он один на один с собой, и это страшнее всякого боя, и он побеждает. — Она отвела глаза. — Я всю жизнь дралась с теми, кого мне подобрали, а ты сегодня дрался с тем, кого никто не подбирал и подобрать не может, — с самим собой. И выстоял. — Помедлив продолжила. — Я не знаю, что в тебе, Миккон. Но я хочу быть рядом, когда ты это поймёшь. Глупо, наверное. — Она усмехнулась криво. — Зато впервые за пятнадцать лет — мой собственный выбор.
Она ушла, скупым точным шагом, и Сэт долго стоял в пустом переходе, держась за стену, потому что ноги ещё не верили, что он выстоял. Он проиграл по всем пяти Путям, он не взял ни одного очка. И всё-таки за это утро он узнал о себе то, чего не знал прежде — что огонь в нём можно удержать, если повернуться к нему лицом, и что наследница старой крови выбрала стоять рядом с приютским по собственной воле. И ещё одно, самое тихое, всплывшее, когда он держал огонь и смотрел на него в упор, на краткий, страшный миг ему показалось, что огонь смотрит в ответ. Что в нём, в этом тёмном, поднимающемся жаре, есть кто-то. Кто-то, кто очень давно ждал, когда Сэт наконец повернётся и посмотрит.
Он отогнал эту мысль, как отгонял всё, чему не было простого объяснения. Но в эту ночь, впервые, она не захотела уходить совсем — и осталась тлеть где-то на самом дне. А под утро, уже засыпая, он поймал себя на том, что лежит и прислушивается к собственной груди, к тому месту под грудиной, где днём поднимался жар, — прислушивается так, как прислушиваются не к болезни, а к спящему рядом, чьё имя ещё не знают, но уже не могут не ждать.
Глава 10
«Там, где мало смотрящих, вещи теряют края. Не верь тому, что видишь в одиночку».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
После сквозных испытаний что-то в укладе Академии сдвинулось — не для всех, для Сэта, — и сдвиг этот он ощутил не одним глобальным изменением, а тысячей мелочей.
На него стали смотреть не так, как прежде, мельком, как смотрят на пустое место, чтобы убедиться, что оно пустое, а пристально, исподтишка, с тем неуютным любопытством, какое достаётся не тем, кого презирают, а тем, кого не сумели разгадать. В столовой соседние столы примолкали, когда он проходил, и клановые, прежде не замечавшие его в упор, теперь нет-нет да провожали его взглядом. И хуже всего была не враждебность — враги хоть понятны, а эта новая, липкая заметность, против которой у Сэта, всю жизнь учившегося прятаться, не нашлось ни единого приёма.
— Привыкай, — сказала Судзу, когда он обмолвился об этом за, ставшим уже своим, столом F7. — Ты сам виноват — спрятанная переменная никому не интересна, а ты на сквозных перестал прятаться и стал переменной, которую все хотят просчитать. — Она перевернула планшет экраном вниз. — Заметность — это цена за то, что тебя наконец увидели. Хотел и того и другого разом? Так не бывает. Либо тебя нет, либо ты есть и за тобой следят. Третьего нет ни в одном уравнении.