Странным в новенькой было вот что — её течение силы то всплывало, то снова пряталось. Сэт смотрел на неё своим особым зрением весь урок и не мог понять — Унды её словно мерцали, проступали ясно и тут же истаивали в туман, делались зыбкими и неверными, будто кто-то держал её энергию не крепко, а сквозь сон. Он никогда такого не видел. У всех — у Лиссы, у Токея, у мастера на испытаниях — оно лежало плотным руслом, а у Юки расплывалось по краям, как отражение, если тронуть воду.
После урока он, сам не зная зачем, задержался. Юки собирала вещи медленно, последней, явно дожидаясь, пока класс схлынет, — старая повадка тех, кто привык выходить, когда никого нет, чтобы не толкаться, не попадаться никому на глаза, не быть. И когда они остались вдвоём, она вдруг подняла на него застывшее лицо и сказала ровно, без вопроса:
— Ты на меня весь урок смотрел. Не глазами.
Сэт замер.
— Не бойся, — продолжала она так же ровно, разглядывая его в упор тёмными, слишком взрослыми для её лица глазами. — Я тоже так умею. Чуть-чуть. У нас на резервации это называли «дурным глазом» и за это били, я всегда думала, что я одна такая порченая. — Тень чего-то прошла по застывшему лицу и тут же ушла. — А ты, выходит, тоже видишь, как течёт. Тогда скажи мне, раз видишь, что со мной не так? Почему оно у меня как будто не до конца сформированное, как недопроявленное. Меня и сюда-то перевели потому, что на резервации не смогли понять, отчего я не расту, все растут, а я стою. Будто меня кто-то сдерживает.
— Не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я такого не видел ни у кого: у всех течение плотное, а у тебя мерцает, истаивает по краям. — Он помолчал. — А болит у тебя как? На Пути Боли всё идёт через боль — ты её вообще чувствуешь?
Юки посмотрела на него долго.
— В том и дело, — сказала она тихо. — Не всегда. Иногда как все, а иногда трону горячее или порежусь — и не сразу пойму, моя это рука или нет. Будто меня саму то включают, то выключают. — Застывшее лицо её на миг дрогнуло, и из-под него проступило что-то очень детское, испуганное. — Ты только не говори никому, ладно? А то опять решат, что порченая. Я устала быть порченой. Я просто хочу понять, что со мной.
— Не скажу, — сказал Сэт. И, подумав, прибавил то, чего ему самому когда-то так не хватало услышать: — И ты не порченая. Я тоже всю жизнь думал, что во мне уродство, а недавно мне сказали, что, может, это не уродство вовсе. Я пока не верю до конца — но, может, и про тебя так.
Юки молчала, разглядывая его, будто взвешивала его слова, как монету проверяют на зуб.
— На резервации был один старик, — сказала она наконец, тихо, словно через силу. — Древний совсем. Он говорил странное, будто таких, как я, раньше не выкидывали, не списывали со счетов, а берегли, что недопроявленные, мол, ближе к чему-то, чего остальные не видят. Его за это считали выжившим из ума, и меня заодно. — Она пожала худыми плечами. — Я не верила, ведь кому хочется быть тем, кого опасаются вместо того, чтоб любить. Но ты вот тоже видишь не глазами и не откидываешь эту способность. — Тёмные глаза её на миг блеснули чем-то незастывшим. — Может, старик и не совсем спятил.
— Может, — сказал Сэт и не стал обещать большего, потому что обещать не умел и не любил. — Пойдём. У нас в F7 за столом место есть. Там все… ну, такие, кто не вписался, и никто никого не зовёт порченым.
И Юки, помедлив, пошла за ним — последней из класса, как привыкла, но впервые, кажется, не одна.
Странности на этом не кончились — напротив, будто новенькая принесла их с собой.
Через день после её появления в учебной симуляции случился сбой. Сэт был там — отрабатывал с Луком связки на тренажёре боя, в той самой дополненной реальности, какой Академия растила послушников, не калеча их по-настоящему, и в какой-то миг, на краю смоделированного поля, там, куда не смотрел никто из бойцов, уловил тем чутьём, помимо глаз, нечто, чего в симуляции быть не могло — течение без источника. Сила, ничья и бесхозная, клубилась у самой кромки поля, где модель делалась реже и беднее, потому что туда никто не глядел, и в этом клубящемся ничьём течении проступали и тут же истаивали смутные формы, не доведённые до конкретики, эфемерные, как недодуманная мысль.