И в этом раскрытом, оглушённом состоянии пришло то, чего он боялся больше огня.
Это была не мысль и не голос — для голоса было слишком тихо. Это было чувство, абсолютное и спокойное, что всё происходящее с ним уже было, что эта схватка, и серый круг, и оловянная вода за куполом, и отворившаяся внутри дверь — всё это случилось когда-то давным-давно, и он не учится сейчас новому, а лишь вспоминает давно пройденное, повторяет заученное другим, до него, за него. Он шёл в клинок Лиссы не потому, что догадался, — он шёл туда, потому что уже ходил, бессчётно, в чьей-то чужой, бесконечно далёкой жизни, и тело его помнило этот путь прежде, чем голова успевала придумать.
«Кто хоть раз увидел верно, тот после не учится — он вспоминает увиденное».
Слова всплыли сами, из ниоткуда, и Сэт не сразу понял, что это строка из «Завещания Боли», эпиграф, который он читал когда-то и не понял, а теперь понял — телом, не головой, — и от этого понимания ему сделалось так страшно и так спокойно разом, что он покачнулся.
— Сэт!
Голос Лиссы дошёл до него будто сквозь воду. Он моргнул, и раскрытое зрение схлопнулось, и мир вернулся к обычной своей скорости, и Сэт обнаружил, что стоит на коленях на сером песке, что по верхней губе у него течёт горячее, с привкусом железа, что Лисса держит его за плечи и в холодном её лице нет больше ни льда, ни маски — один чистый, неприкрытый испуг.
— Что это было, — выговорила она, и это снова было без вопросительного знака. — Ты… тебя как подменили. Ты пошёл прямо в мой удар, медленный, как всегда, и всё равно оказался там раньше меня, трижды, а я не смогла, понимаешь, я не смогла ничего сделать, я наследница Наоке, меня с трёх лет… а я не смогла тебя достать. — Она трясла его за плечи, и голос у неё срывался. — А потом ты застыл и побелел, и у тебя кровь, и ты упал. Сэт. Что в тебе открылось? Я видела. Что-то открылось.
— Не знаю, — сказал он, и кровь капнула на серый песок. — Опять не знаю, Лисса. — Он поднял на неё глаза. — Только в этот раз мне показалось, будто я не учусь, а вспоминаю, будто всё это уже было со мной, давно, и не со мной вовсе, а я просто… повторяю.
Лисса смотрела на него долго, держа за плечи, и оловянная вода внизу делалась розовой, и в наставшей тишине Сэт впервые услышал, как у неё, у собранной, отсчитанной Лиссы, сбито и испуганно бьётся сердце.
— Ты пугаешь меня, Миккон, — сказала она тихо. — Но я всё равно не уйду. Знаешь, почему? — Она криво усмехнулась, и в усмешке этой было больше нежности, чем она хотела показать. — Потому что я наконец дерусь с тем, кого мне не подобрали. И будь ты хоть трижды страшным — это мой выбор, первый за всю жизнь, и я его не отдам никому.
Она помогла ему встать, и они какое-то время сидели рядом на краю серого круга, плечом к плечу, и Лисса не убирала руки с его плеча, и Сэт не отстранялся, хотя обоим полагалось бы — ей по крови, ему по робости. Вода внизу шла розовым. Светало.
— Я тебе вот чего не говорила, — произнесла она наконец, глядя на воду, а не на него. — Дома мне нашли жениха. Давно. Из старшей ветви, для очков клана. Я его видела дважды — хороший, скучный. Меня не спросили — наследниц никогда не спрашивают, наследницами расплачиваются. — Она усмехнулась, и усмешка вышла горькой. — И вот я каждое утро бегаю сюда, к воде, к приютскому с проклятого Пути, у которого ни кю, ни имени, ни гроша, и дерусь с ним до крови, и не понимаю, что мне за это будет. — Она наконец повернула к нему лицо, и оно было совсем близко, без маски, молодое и упрямое. — Только я больше не хочу, чтоб за меня выбирали. Поняла это здесь, на твоём дряхлом круге. Так что пугай меня сколько хочешь, Миккон. Я уже выбрала.
Сэт не знал, что сказать, — слов на такое у него не водилось, в детдоме им не учили. Он сделал единственное, что умел — посмотрел на неё тем, что видело течение, на её сбитое испуганное сердце, — и увидел, что под холодной собранной Лиссой, под наследницей Наоке, под метрономом сидит такая же одинокая, всю жизнь не выбиравшая за себя душа, как и он сам. И от этого знания у него перехватило горло сильнее, чем от любой боли.
— Я тоже, — сказал он. Глупо, невпопад, но это было всё, что у него нашлось. — Выбрал. Тебя. Хоть и не умею выбирать.
Лисса фыркнула — сквозь что-то подозрительно блестящее в глазах — и пихнула его в плечо, по-мальчишески, разрушая миг, пока он не стал невыносимым.