— Пришёл, — сказал Джеймс негромко. — Один. Я говорил, что придёт. — Он чуть склонил голову. — Знаешь, Миккон, я ведь тебя почти уважаю. Ты не глуп. Ты понял, что это ловушка, ещё когда Дэн только раскрыл рот, — и всё равно пришёл, потому что просчитал: цена того, что ты не придёшь куда выше. Это хороший расчёт. Жаль только, что хороший расчёт не спасает от плохого расклада. — Он обвёл рукой зал, восьмерых, голый бетон. — Здесь нет ни систем, ни записи, ни свидетелей. Ты слишком быстро растёшь, приютыш. Через месяц-другой ты возьмёшь дан, и тогда тебя уже не достать — будешь под защитой ранга, под крылом Чджа, под взглядом кураторов. А сейчас ты ещё никто. Никто, у которого нет ни клана, чтоб вступиться, ни имени, чтоб хватились. Идеальное время. Ничего личного. Просто тебя надо вернуть на твоё место, пока ты с него не ушёл навсегда.
— А Лисса? — спросил Сэт.
— А Лиссы это не каснётся — если ты будешь благоразумен. — Джеймс улыбнулся, едва-едва. — Сегодня ты получишь урок и поймёшь своё место. Перестанешь расти так дерзко, затихнешь, забудешь дорогу к воде. И тогда я забуду, что видел с галереи. Видишь, я предлагаю честную сделку. Я вообще человек слова, не зверь, как эти. — Он кивнул на Барга, который уже разминал тяжёлые кулаки. — Зверям я только плачу.
Сэт молчал — он стоял один посреди голого зала, восьмеро вокруг, и читал их всех разом: кто пойдёт первым, кто любит бить в почку, кто труслив и полезет, лишь когда повалят. Бежать было некуда, драться всерьёз — нечем: восемь крупных клановых против одного, пусть и растущего, второго кю, без систем, без подмоги. Чджа сказал: не геройствуй. Сила, что спит в тебе, не для того, чтоб ею затыкать обиду.
— Я не отступлюсь от роста, — сказал Сэт тихо. — И к воде ходить не перестану. И тебе её не отдам. Делай что хочешь.
Джеймс почти огорчённо вздохнул, как вздыхает учитель над тупым учеником.
— Жаль, — сказал он. И, отступая к стене, бросил, не повышая голоса: — Аккуратно. Лицо не трогайте сильно, как следует пройдитесь по рёбрам. Чтоб понял, но чтоб без увечий. Барг, начинай.
И Барг пошёл первым — как Сэт и прочёл, тяжело, всем весом, метя в корпус.
Сэт не закрылся — закрываться было бессмысленно, он это знал, от восьми пар рук не закроешься и не убежишь, — и потому сделал единственное, что умел всю жизнь — принял удар лицом к обидчику, и пошёл внутрь боли, как ходил всегда.
Первый удар Барга вошёл ему под рёбра. Это было больно — по-настоящему, тяжело, — но боль для Сэта давно была не стеной, а картой, и он принял её, и не упал, и не охнул, и в наставшем мгновении увидел, как растерялся Барг, ведь он привык, что от такого его удара сгибаются пополам, а приютыш стоял, белый, молчащий, и смотрел на него тем странным, нездешним взглядом, от которого силовику стало не по себе.
— Чего встал, — рявкнул Кант. — Бей!
И они принялись бить — все разом, потеряв всякий счёт и порядок, как бьют не для урока, а от злости, оттого, что битый не дрожит перед ними. Удары сыпались отовсюду, в спину, в бок, Сэт оседал и поднимался, оседал и поднимался, собирая боль, не отдавая им ни крика, ни мольбы, ничего из того, ради чего, как и старшие в Доме, они его били.
Он ушёл внутрь, — в то холодное, ясное место под глазами, откуда боль видна вся как на ладони, все её отсветы, вся энергия, запущенная силовиками, входила в него, даря ему боль, которую можно было рассмотреть лишь отстранившись. Оттуда, изнутри, весь подвал выглядел иначе — восемь течений, мечущихся, рваных, и в каждом — не сила, а страх, облечённый в силу. Барг бил тяжело, но уже задыхался, непривычный к тому, чтоб жертва не падала. Кант суетился, выцеливал подлыми ударами исподтишка, в почки, в пах, и в суете его проступала трусость, которая всегда вылазила вперёд, если всё шло не так как было запланировано. Дэн держался позади, бил редко и сразу отскакивал, Сэт видел по его энергии — этот ввязался не из злобы даже, а из страха перед Джеймсом, тонкой ниточкой подёргивающейся в сторону стены где тот стоял. Он бьёт, чтоб не сочли трусом свои же, для проформы. А сам Джеймс у стены стоял просто замерев, чистый, не запачкавший рук, и в спокойном течении его не было ни страха, ни ярости, одно холодное удовлетворение работой.
И чем дольше Сэт молчал, тем яростнее они вкладывались в удары, и чем яростнее вкладывались, тем громче в них самих проступал страх, потому что нельзя долго бить того, кто не ломается, и не начать его бояться. Кант уже сорвался на крик — «Да что ж он, каменный⁈» — и в крике этом звенело то самое, что Сэт слышал когда-то в умывальне от Кувалды — ужас перед тем, кто не даёт тебе того, ради чего ты бьёшь. Они хотели сломать его и не могли, и бессилие бесило их, они били всё злее, теряя ту самую меру, которую заповедал Джеймс, — «чтоб понял, но без увечий».