Его вынесли наверх вчетвером, бережно, в серый предрассветный час, и Эвала внизу из чёрной делалась розово-оловянной, и Сэт, плывя между явью и беспамятством, думал о том, что вот опять рассвет, и опять у воды, только в этот раз его не Лисса ждёт на сером круге, а друзья несут из темноты на свет, и это, пожалуй, было то, чего у маленького приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь — было.
Он плыл и вспоминал — обрывками, сквозь боль — деревянного рыцаря Дрозда и мыльного рыцаря Мики, тех двоих в кармане, которых не выронил даже в подвале. Рыцари не плачут. Рыцари стоят. Он стоял. И, что важнее, остановил руку. Где-то на самом краю сознания, под беспамятством, тихо тлело удивление — оказывается, можно быть сильным, страшным — и всё равно не стать Кувалдой. Оказывается, сила и пощада живут в одном человеке, не вытесняя друг друга. Дрозд знал это, когда совал ему деревяшку. Кэйн знал, когда отворачивался от поверженного. Теперь, кажется, начинал понимать и он.
Скрыть это не вышло, да Сэт и не пытался.
Восемь клановых, бежавших из подвала, разнесли по Академии каждый свою версию — но во всех версиях, как ни перевирай, оставалось одно, несокрушимое — огонь. Это было не утаить и не списать на трюк целителя. К полудню гудела вся Академия, к вечеру — кураторы, и наутро Сэта, едва Токей поставил его на ноги, вызвали в дисциплинарный комитет.
Шагая туда словно оживший деревянный рыцарь, он не мог согнуться, бледный и перебинтованный. Прекрасно понимая, что все ждут на этом комитете. Назвать тех восьмерых, назвать заговорщика — Джеймса. Рассказать про шантаж, западню, про специально для этого приготовленное укромное место. Комитет, конечно же, обизан будет дать делу ход. Всё же не случайное увечье на тренировках, а предумышленная расправа над послушником. От такого даже клан Съенто-Пачин не отмоется. Безусловно, это было бы справедливо. Реванш — заслуженный, оплаченный его рёбрами и чёрт его знает какими внутренними повреждениями.
В комитете сидели трое. Двоих Сэт прекрасно знал — Синкай, усталый профессор Боли, и Чджа, бесцветный и неподвижный. Кураторы не стали долго ходить кругами, а сразу и в лоб задали вопрос — кто? Кто заманил его в нижний ярус, кто бил, по чьему приказу.
Сэт ответил скупо и сухо:
— Никто. Я спустился сам. Оступился на старой лестнице у складов, скатился, переломал рёбра. Глупо вышло. Огонь — не знаю, что вы про огонь слышали, на Пути Боли всякое мерещится тем, кто не привык. Никого там не было. Я был один.
В комнате повисла тишина.
Все трое знали, что он лжёт. Сэт лгал грубо, неумело, потому что лгать так и не научился, дыхание у него сбивалось, как всегда при вранье, и Синкай это видел, и Чджа видел. Но Сэт держался лжи, ровно, упрямо, и не назвал ни одного имени.
Он переступил через боль давно, в Доме. Это было легко — боль он мог приглушить. А вот сейчас он переступал через другое, и это было во сто крат тяжелее: через обиду, через заслуженный реванш, через справедливость, которая была в его руках и которую он сам, по своей воле, выпускал, как выпустил в подвале занесённую над Баргом руку. Не из страха перед Джеймсом — Джеймса он больше не боялся. И не ради Лиссы даже, хотя назвать восьмерых значило вытащить на свет и утренние тренировки, и её. А потому, что донести — это тоже своего рода добить. Добить лежачего чужими руками, руками комитета. А он не добивал — ни своими руками, ни чужими.
— Подумайте, послушник Миккон, — сказал третий, незнакомый куратор, не Синкай и не Чджа, жёстко. — Вы выгораживаете тех, кто хотел вас искалечить. Назовите их, и они понесут наказание. Молчанием вы спасаете не себя — их.
— Я упал с лестницы, — повторил Сэт. — И был там один.
Тогда заговорил Чджа — впервые за весь допрос, ровно, не глядя на Сэта:
— Полагаю, послушник сказал всё, что считает нужным. Настаивать бессмысленно — он всё равно не скажет. Я знаю этот тип молчания. — Бесцветные глаза его на миг остановились на Сэте, и в них было то, чего Сэт не ждал: не укор разочарования, а холодное, ясное одобрение. — Закроем дело за отсутствием пострадавшего, желающего быть пострадавшим. А с огнём, — он повернулся к коллегам, — разберёмся отдельно, без большой огласки. Это, господа, уже не дисциплинарный вопрос.
Чджа догнал его в переходе, когда Сэт, перебинтованный, брёл назад в F7.
— Ты понимаешь, что отказался от единственного законного оружия против Съенто-Пачина? — Сказал он без предисловий, ровно. — Назвал бы их — клан понёс бы наказание, Джеймс получил бы взыскание, тебя оставили бы в покое хотя бы на какое-то время. Ты выбросил это. С точки зрения тактики — совершил полнейшую глупость.