— Готов, — сказал Сэт. И спящий под грудиной, впервые, не рвался наружу и не пугал — он слушал вместе с ним, тихо, как прилежный ученик.
Учитель не объяснял словами — он показывал, изнутри, тем течением, что связывало их сквозь страницы и сквозь годы.
— Ты держишь огонь, как держал в Доме слёзы, — сказал голос. — Запирая. Это годилось для мальчика, в котором не было ничего, чем можно было бы разжечь огонь, кроме обиды, а тем более управлять этим огнём. Для того, кем ты становишься, это смертельно. Огонь, который заперт внутри, либо вырвется наружу в самый неподходящий момент, как это случилось в подвале, и тогда ты либо сожжешь невинных, либо пробудишь то, что нельзя пробуждать, — либо, не успев вырваться, он разорвет сосуд. Тебя. Ты — не сосуд для огня, наследник. Ты — канал. Не сдерживайся. Веди.
Сет, следуя голосу, сделал то, чего никогда раньше не делал: вместо того чтобы запереть тепло огня в своей груди, он открыл для него небольшой, контролируемый проход, не распахивая настежь, как в подвале, а шириной с волос. Он позволил тонкой струйке огня течь через Унды, которые открылись и расширились внутри него после прорыва. Огонь начал течь, мягко согревая каналы изнутри, не разгораясь, не взрывая внутри ничего, а наполняя их не разрушительным наводнением, а сдержанной силой.
Сэт не находил этому сравнения, но разница была примерно как между бурно прорванной плотиной и мельничным колесом, на которое пускают воду по жёлобу. Та же самая стихия, только не рвущая всё вокруг, а работающая на направленное благо.
«Вот и всё», — сказал Учитель, и в его древнем, тусклом голосе промелькнуло что-то почти тёплое. «Ты за одну ночь понял то, на что у меня ушли годы и жизни других. Ты действительно быстр, наследник. Быстрее, чем следовало бы». И тут же более бодро, словно опомнившись: «На сегодня хватит. Не вливай больше мою энергию в себя, закрой канал. Чувствуешь как твоё тело дрожит? Каждый контакт со мной отнимает твои силы, которых у тебя и так мало. В следующий раз мы свяжемся с тобой когда ты станешь сильнее. Не спеши будить меня без особой нужды. Я — не лекарство. Я…» — голос замялся, и в этой паузе Сету привиделась зияющая пропасть, — «Я всегда предъявляю немаленькую цену, наследник. Помни об этом, когда захочешь призвать меня. За всё, что я тебе даю, ты однажды заплатишь. Так устроено наследие».
Течение энергии прервалось, страницы из текучей субстанции, снова стали обычной бумагой, тёмные афоризмы — обычными афоризмами. При свете тусклой лампы, Сэт пытался отдышаться, мокрый, опустошённый, как после аттестации. И в то же время наполненный, как никогда, потому что внутри у него теперь тёк управляемый огонь, послушный, текущий по каналам, а не рвущийся смести всё со своего пути.
Судзу заметила книгу наутро, от Судзу вообще мало что можно было скрыть, и потребовала дать посмотреть тем тоном, каким требовала всё, чего не понимала.
Сэт дал — ему было любопытно, что увидит в «Завещании» она, самый трезво мыслящий, самый расчётливый ум на курсе, та, что любила только то, что можно просчитать. Судзу взяла книгу, раскрыла, пробежала глазами страницу, другую, и лицо её, обыкновенно ровное, пошло тем застывшим выражением, какое Сэт уже видел у неё дважды: лицом человека, чьи уравнения отказались сходиться.
— Это бессмыслица, — выдала она наконец свой вердикт, истерично сорвавшись, с каким-то новым для неё, тонким надломом. — Грамматически верные фразы. Логически — абсолютная белиберда. «Сосуд глубже, чем мнит вода в нём». Это не математическая задача, не структурированные данные, нет даже. Имитация смыслов в пустом наборе слов. — Она перелистнула ещё несколько страниц. — И всё же… Я не могу бросить разгадку этой книги так просто. Понимаешь? Глазами я вижу написанную глупость, голова мне говорит закрыть это без промедления, а сделать это простое действие я уже не в состоянии. Будто на этих страницах, помимо слов и написанных знаков есть что-то ещё, чего я не вижу. Но я будто ощущаю это как-то иначе… Не вербально. — Резко захлопнув книгу, Судзу вернула её Сэту. В глазах плескался тот же страх, что и когда-то ночью, после транса. — Я ненавижу это чувство, Миккон. Мне хватает того, что всё в жизни можно разделить на доказуемое, что можно потрогать, описать, просчитать и всё остальное — несуществующее. А с тех пор, как в мою жизнь заявился ты — твои необъяснимые способности… Какое-то странное прозрение, способность вызывать огонь, теперь вот эта книга! Всё чаще я не могу связанное с тобой отнести ни к одной стороне. И доказать, просчитать нельзя, и «не существует» сказать язык не поворачивается, ведь вот оно — существует прямо передо мной. Скажи мне правду, Миккон: ты ведь и эту книгу читаешь не глазами, верно? Я же права, тем же чем читаешь энергии?