— Несправедливо, — буркнул Лук, разглядывая схему. — У них прислуга, у тебя ничего.
— У него мы, — отрезала Судзу, не поднимая глаз. — Вассалом в бою я ему не буду — мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки — это я могу лучше любого вассала. — Она наконец посмотрела на Сэта. — У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.
— А я тебя подлатаю между раундами, — добавил Токей. — Вассалом, не вассалом — плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. — Он повертел дедову бусину. — Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.
— Меня тоже в сетку поставили, — пролепетал Лук, белея от одного этого слова. — Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. — Он сглотнул. — Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, — выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.
— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.
Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.
Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.
Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.
Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало. Рядом стояли пятеро — он не видел лиц, только чувствовал каждого, как чувствуют пальцы своей руки: вот этот — быстрый, как ветер, этот — тяжёлый, как гора, этот — холодный и ясный, как чистая мысль учёного, этот — тихоня, что держит остальных, и он сам, пятый, в середине, тот, кто идёт туда, где больнее всего. Его команда. Сверху, откуда-то с неба, спокойный нечеловеческий голос говорил, что правила не повторятся вновь, что нет у них шансов на выигрыш, — и Сэт во сне знал, что это правда, и принимал страшное, окончательное решение: не сдаться, нет, и не победить, победить было нельзя, — а передать. Передать всё, что понял слишком поздно, дальше, через годы, тому, кто придёт после него. Сложить себя в письмо длиной в двести лет и отправить в темноту, не зная, дойдёт ли оно.
Сэт проснулся в холодном поту, в темноте F7, и долго лежал, не понимая, кто он — приютыш Миккон, которому снится чужое, или тот, чьё письмо длиной в двести лет наконец дошло.
Впервые ему пришло в голову, тихо и страшно, что турнир, к которому он готовится, и бой с Джеймсом, которого он ждёт, — может быть, вовсе не тот бой, к которому его на самом деле готовят. Что есть другой, далёкий, масштаб которого невозможно охватить, о котором он пока не знает, — и что вся его жизнь, и Дом, и огонь, и эта книга, и даже, может быть, Лисса, — лишь подготовка к тому бою.
Он отогнал эту мысль — но она не ушла, как не уходило теперь ничего: легла рядом с чужими воспоминаниями, под управляемый огонь, и осталась ждать, и ждать ей, Сэт чувствовал, оставалось всё меньше.
Глава 18
'Кровь не выбирают.
Но всё, ради чего стоит жить, выбирают вопреки крови'.
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Клан Наоке приехал в Академию за три дня до того, как Лисса успела сказать Сэту, что у них больше нет даже недели.