Лисса смотрела на него долго, и в холодных её глазах медленно гасла больная злость, сменяясь тёплой, беззащитной открытостью, что согрела его сильнее рассвета.
— Знаешь, — сказала она наконец, тихо, — а ведь это и есть то, чему я у тебя выучилась. Не скорости. Не чтению. Вот этому. Не поступаться собой. — Она усмехнулась, и усмешка вышла настоящей. — Дзёген думает, ты научил меня хотеть. Дурак мой старый наставник. Ты научил меня стоять на своём. — Она шагнула к нему и, как тогда, в F7, прижалась лбом к его лбу, осторожно, надолго, и они застыли так в сером свете над оловянной водой, наследница старой крови и наследник проклятой, и впереди у обоих была одна сетка на двоих, и один турнир, и одна арена, где каждому предстояло доказать, что выбор, сделанный вопреки крови, дороже всего, что кровь сулит.
С Дэном Сэт всё-таки поговорил — раз, коротко, и не так, как ждали все.
Он подкараулил его не в тёмном переходе, а средь бела дня, при свидетелях, на виду у половины курса, — и Дэн, увидев приближающегося огненосца, побелел и попятился, ища глазами, куда бежать, потому что после подвала боялся Сэта животным страхом.
— Не бойся, — сказал Сэт ровно, остановившись на безопасном для Дэна расстоянии. — Я тебя не трону. Я знаю, что ты донёс на Лиссу в клан. Судзу всё просчитала. Я мог бы тебя за это наказать. Мог бы пойти к комитету, к кураторам, к Чджа. Мог бы, если совсем по-вашему, подстеречь в подвале, как ты меня. — Он помолчал, и Дэн под его спокойным взглядом сжался. — Но я не буду. Знаешь, почему? Не из доброты. Из того же расчёта, что и Джеймс. — Сэт чуть усмехнулся, и от этой усмешки Дэну стало хуже, чем от угрозы. — Ты хотел через Лиссу подставить меня под мой же гнев. Хотел, чтоб я кинулся мстить и сам себя погубил. Так вот: не дождёшься. Я не кинусь. Я выйду на арену, и Лисса выйдет, и мы оба пройдём твою подлость насквозь, и твой донос обернётся ничем — наследница докажет своё право при всех, на той самой сетке, куда ты её загнал. А ты будешь смотреть с трибуны, как из твоей пакости вышел триумф. Вот моя месть, Дэн. Я заставлю тебя смотреть, как ты проиграл, помогая нам. Живи с этим.
И ушёл, не оглядываясь, оставив Дэна посреди двора белым и пустым, под взглядами курса, — и это, Сэт знал, было унизительнее любых побоев: его пощадили на глазах у всех, его сочли не стоящим даже гнева.
В одну из ночей перед турниром Сэт едва не открыл «Завещание». Каморка к ночи выстыла, от бетонной стены у койки тянуло холодом — тем самым, знакомым ещё по Дому.
Книга лежала под койкой, тёплая даже сквозь доски, и в этом стылом углу её тепло было единственным. Она звала — не словами, тем слабым течением, что он научился чувствовать. Завтра арена — завтра Джеймс, чужие даны, мастера, вся сетка, ведущая к нему и к Лиссе. Один урок Учителя — последний, лишний, тайный — мог дать перевес, какого не дадут ни Чджа, ни Лисса, ни Судзу. Один урок. Что такое один урок против целого турнира, против свободы Лиссы, против всего, что завтра решится.
Сэт протянул руку под койку, и пальцы коснулись тёплой кожи, спирали, уходящей внутрь. Книга качнулась навстречу, как качается к смотрящему огонь.
И тогда чужая память, натёкшая в него за эти недели, шевельнулась сама, без всякой книги, и показала — ясно, против воли — лицо женщины с тёмными волосами над колыбелью, и Сэт вдруг понял с холодной несомненностью, что это не его мать, которой он не знал, а чья-то ещё, давняя, двухсотлетней давности, и что он помнит её любовь и её смерть как свои, хотя не имеет на них права. Ещё урок — и таких лиц станет больше. Ещё урок — и однажды он не сумеет отличить, где кончается приютыш Миккон и начинается тот, чьё имя стоит на обложке. Бери только то, без чего не выживешь, сказал Учитель. Не больше. Каждый лишний урок — это я, вытесняющий тебя.
Сэт отдёрнул руку.
— Нет, — сказал он вслух, в темноту, и спящий в груди шевельнулся, будто услышав. — На турнир я выйду собой. Тем, что есть. Со-даном, который сам взял свою ступень, с тем, чему научили Чджа и Лисса, с управляемым огнём, которого мне хватит. Если этого мало, чтоб победить, — пусть так. Лучше проиграть собой, чем выиграть, перестав быть. Лисса права. Я дороже силы. Хотя бы для себя самого — дороже.
Он задвинул книгу глубже под койку, отвернулся к стене и впервые за много ночей уснул быстро и без снов — будто, отказавшись брать чужое, отвоевал себе одну спокойную ночь, свою собственную, ничью больше.