Сэт глянул на друга и опять, в который раз, поймал тот тёплый толчок под рёбрами: каждый из них нёс свою долю, и доля Лука — нелепо, гордо устоять под чужими ударами — была не меньше прочих.
Юки вышла позже и тоже проиграла, но проиграла так, что Сэт подался вперёд вместе со всей трибуной. Противник ей достался рослый, уверенный, из вторых кю. Он пошёл добивать мелкую резервационную девчонку с первого же размена — и ладонь его прошла сквозь то место, где Юки только что стояла. Не мимо — сквозь: Сэт видел тем, другим зрением, как её мерцающее, истаивающее течение на миг просто перестало быть, и удар, наведённый точно, соскользнул, не найдя цели. Парень ударил снова — и снова цель ускользнула — он злился, бил размашистее, а маленькая Юки стояла посреди его ударов, испуганная, неумелая, почти не отвечая, и то пропадала, то снова появлялась — как отражение, если тронуть воду. Эта зыбкость, всю жизнь бывшая проклятием, на белом песке вдруг обернулась почти грозной защитой. Она всё равно проиграла — была пока слишком слаба, слишком неопытна, — но по трибунам прошёл недоумённый шёпот, а куратор Боли Синкай на возвышении наклонился вперёд и назад уже не откинулся. Сэт, глядя на неё, подумал, что мерцание Юки — никакой не изъян: оно из того, чему пока нет имени, как не было имени его огню, и однажды, может статься, оно окажется куда важнее, чем выглядит теперь. Синкай долго смотрел ей вслед, и в усталом лице профессора было то же, что мелькало, когда он глядел на Сэта, — узнавание чего-то, о чём он думал по ночам и боялся произнести вслух. Сэт заметил это и отложил на потом, к прочему, чему пока не находил места.
За Лиссой он следил украдкой, через всю чашу арены, и следил не глазами.
Она шла по своей стороне сетки, как идёт по родовому танцу та, кого учили этому с трёх лет: чисто, точно, без единого лишнего движения, скупо двигаясь, обходя соперников скоростью, какой не было ни у кого из молодых, — однажды Сэт увидел, как чужой удар пришёл туда, где ещё стояла в воздухе красная волна её волос, а самой Лиссы там уже не было. Наследница Наоке представляла клан безупречно — и при этом, Сэт видел чутьём, дралась иначе, чем учили её родовые наставники. В ней появились чтение и сомнение, обращённое в силу. Она не просто была быстрее — она знала, куда направлять свою скорость, видела дыры противника прежде, чем те открывались, и Сэт с тихой гордостью узнавал в этом своё, то, чему учил её у воды, как она учила его турниру. Они готовили друг друга. Теперь оба шли по разным краям одной сетки к той точке, где должны будут встретиться.
Дзёген смотрел её бои с высокой клановой ложи, прямой, каменный, и лицо его не выражало ничего. Его выдавали руки: сухие пальцы, сцепленные на перилах, белели на каждом размене и разжимались только с горном. Сэт, научившийся читать стариков не хуже бойцов, видел: наставник следил за каждым движением своей девочки с тем напряжением, в котором страх мешался с надеждой, какую он не смел назвать вслух. Он хотел, чтобы она дошла, он сам это сказал, — и при том он же привёз сюда жениха и приговор на случай, если у Лиссы ничего не выйдет.
Хидэо, жених, сидел рядом со стариком — скучный и прямой, как полагается старшей ветви. Сэт пригляделся к нему один раз, ненадолго: не злодей, не глупец, просто человек, которому с детства назначили Лиссу, как назначили Лиссе его, и который, кажется, и сам тяготился этой назначенностью, хоть и не смел её оспорить. Глядя, как невеста летает по арене, отрезая соперников родовой скоростью, Хидэо не сиял женихской гордостью — он смотрел растерянно, как смотрит человек, начавший подозревать, что-то, что ему обещали как тихое сокровище, на деле живое, дикое и его не хочет. Сэту вдруг сделалось почти жаль скучного достойного Хидэо: тот, как и все они тут, был пешкой крови, только пешкой смирной, не выучившейся хотеть, и оттого обречённой проиграть, чего бы ни решила арена.
А Джеймс Съенто-Пачин шёл по сетке так, как привык делать всё, — спокойно, чисто и без пощады. Он не красовался, как Кант. Он не давил, как Сила. Он побеждал расчётом, холодным и точным, выводя соперников из равновесия прежде, чем те успевали ударить. А победив, сходил с песка с тем же равнодушием, с каким выходил. Дважды его бесстрастный взгляд через всю чашу находил Сэта, и в этом взгляде не было ни злости, ни вызова — было то ровное внимание, с каким смотрят на работу, которую осталось завершить. Он не торопился к Сэту по сетке и не избегал его. Он знал, что они сойдутся, как знает игрок, что доведёт партию до мата, и копил, считал, ждал — единственный во всей чаше, кого Сэт не мог прочесть до дна, потому что у Джеймса, в отличие от Гранда, не было ни массы, ни напора — только голова, холодная и закрытая, как сейф.