Гранд из дома Кёва ждал Сэта в третьем раунде, как и рассчитала Судзу.
Он был громаден — не просто крупен, а громаден, как бывают громадны те, кто всю жизнь шёл Путём Силы, наращивая мощь и глуша отдачу, чтобы рост не упирался в боль. Старший дан, на две головы выше Сэта и вдвое шире, он вышел на песок под рёв своего дома, не глядя на противника, потому что смотреть на бесклановую мелочь было ниже его достоинства. Он привык, что перед ним расступаются. Он привык ломать.
— Не дай ему ударить тебя, — шепнула Судзу в проходе, в последний раз, быстро. — Ни разу. Дашь ему возможность — раздавит, у тебя нет его массы. Уводи в пустоту удары. Он Сила, он бьёт туда, где ты есть. Сделай так, чтоб тебя там не было. Делай так, пока не сядет сам. У Силы дыхание короче, чем кажется, — они привыкли заканчивать с одного удара.
Сэт вышел на белый песок, и громадный Гранд наконец удостоил его взглядом сверху вниз — и в этом взгляде была не злость, а скука, скука сильного перед тем, кого даже бить неинтересно.
Горн пропел. Гранд пошёл.
Он шёл, как идёт обвал, — всем весом, не финтя, не выгадывая, потому что Силе финты не нужны, Сила и есть аргумент. Земля, чудилось, гудела под ним. Один такой удар, дойди он, сложил бы Сэта пополам, переломал бы то, что Токей едва залатал после подвала. Трибуны подались вперёд, предвкушая короткую расправу.
Сэт не стал ждать удара — он ушёл вбок — назад от обвала не уйдёшь, — в сторону, ровно настолько, чтобы громада прошла мимо, в пустоту, по инерции проваливаясь вперёд. Гранд прорычал, развернулся неожиданно быстро для своей туши — Сила умеет быть быстрой на короткой дистанции, Сэт это помнил по сквозным испытаниям — и ударил снова. И снова Сэт каким-то образом оказался в другом месте, и снова кулак рассёк воздух там, где мелкий бесклановый только что стоял.
От первых ударов он уходил впритык, на волос, и каждый раз трибуны ахали, думая — вот, сейчас достанет, сейчас этот ужасающий удар достигнет цели. Воздух от Грандовых кулаков оставлял след ветра на лице Сэта, песок взлетал фонтанами там, куда обрушивалась громада, и сама арена, чудилось, вздрагивала под этой массой. Уйти от такого, стоя практически впритык, дважды можно случайно, трижды — уже мастерство, а Сэт уходил снова и снова, и случайностью это уже точно не было. Трибуны начинали понимать, что везение тут ни при чём: мелкий всякий раз оказывался в стороне за миг до того, как туда приходил удар.
Тут Сэт сделал то, чему научил его Учитель, — то единственное, что взял у книги и в чём был уверен. Он повёл огонь не наружу, не в явное пламя, которого нельзя показывать на арене, — а вглубь, в Унды ног, в глаза. Мир замедлился — вернее, иным стало само Сэтово зрение: громадная туша поплыла, и в её течении, в том, как сила сбегалась к плечу перед ударом, он читал каждый замах за два, за три хода вперёд, ясно, как читал записи у Чджа. Он перестал уворачиваться в последний миг и стал уходить заранее — туда, где Гранда ещё не было, но куда тот вот-вот должен был прийти, — и оказывался в пустоте раньше, чем громада до неё доходила.
Это пьянило — Учитель предупреждал, и Учитель был прав. В замедленном мире всё было красивым и спокойным: туша Гранда плыла, как плывёт лавина в чужом сне, и Сэт ходил между его кулаками неспешно, почти лениво, и где-то на краю распахнутого зрения зашептало знакомое, чужое: останься здесь, смотри, как красиво течёт чужая сила, никуда не торопись. Сэт вспомнил наказ — видение без воли есть красивая смерть — и стряхнул дурман, вернулся в бой, оставив себе зрение, но не дав ему себя забрать.
Гранд бил, бил снова, бил, наливаясь яростью, теряя ту скуку, с какой выходил, потому что бесклановый не давался — просачивался мимо ударов, и каждый промах отнимал у Силы то, чего у неё мало, — дыхание. Трибуны, ждавшие расправы, замолкали, рёв дома Кёва редел, а Сэт всё уходил, не ударив ни разу, экономя себя, как учила Судзу, кружа громаду по песку, пока её собственный вес не начал работать против неё.
Перелом настал на исходе сил — Грандовых: сам Сэт ещё дышал ровно.
Громадный дан задыхался — пот лил с него ручьями, удары пошли реже, тяжелее, и в течении его, замедленном для Сэта, всё яснее проступала та усталость, о которой когда-то говорил Чджа: после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело сдаёт раньше головы. Гранд сдавал. Он привык заканчивать с одного-двух ударов, а тут молотил пустоту минуту за минутой, и тело его, приученное к короткому сокрушительному напору, не знало, что делать с боем, который не кончается.