Сэт молчал — он знал это и раньше, со дня оглашения, но услышанное вслух, наверняка, легло тяжело. Где-то на другом краю арены Лисса заканчивала свой раунд и шла к нему, вверх по сходящейся сетке, как он шёл к ней, — Сэт чувствовал её течение, сбитое, упрямое, выбравшее остаться, — и сетка, сведённая Дзёгеном и жребием, неумолимо стягивала их к одной точке, где одному предстояло пройти через другого.
— А что, если вы оба откажетесь драться? — тихо спросил Лук, слушавший рядом. — Ну, когда вас сведут. Сдадитесь оба, и пусть дальше идёт кто-то другой.
— Нельзя, — сказала Судзу. — Сдача засчитывается как поражение обоим. Тогда оба вылетают, Лисса не доходит до вершины, едет домой под венец, а Сэт не доходит до Джеймса. Двойной проигрыш. — Она покачала головой. — Сетка устроена жестоко и умно. Она не оставила им лазейки. Один пройдёт, другой останется. Третьего не дано.
— Тогда это нечестно, — буркнул Лук.
— Это турнир, — сказала Судзу. — Он не бывает честным. Он бывает только справедливым.
Сэт встал, прошёл к выходу из прохода, к арке, за которой ревела чаша, и долго смотрел на белый песок, на котором мечтал драться маленьким. Он добился этого. Он стоял здесь, со-дан, свалил громаду, обыграл помощника, прошёл два боя до Джеймса и один — до Лиссы. Всё, к чему он шёл, сходилось к этой чаше — и всё оно теперь требовало, чтобы он прошёл через ту единственную, что выбрала его сама, вопреки крови, у серой воды на рассвете.
Он вспомнил их уговор: «Не уступлю тебе. Буду драться всерьёз. Из уважения». Тогда, у воды, это звучало благородно и просто. Здесь, под рёв арены, перед лицом сетки, не оставившей лазеек, это звучало как приговор: чтобы дойти до своего боя, он должен будет отнять бой у неё. Или отдать ей свой — и тогда не дойти до Джеймса, не доказав свою силу.
— Не думай об этом сейчас, — сказала Судзу за спиной, тихо, для Судзу почти мягко. — Сначала пройди следующий бой. Умника из дома, который читает, как ты. Думай только о следующем шаге. О Лиссе подумаешь, когда другого выбора не останется. Я тебе это уже говорила.
— Знаю, — сказал Сэт. — Только «когда выбора не останется» приходит быстрее, чем хочется. — Он отвернулся от арены, к своим — к Токею с сумкой целителя, к белому, гордому собой Луку, к тихой Юки, к холодной Судзу — к своему клану по выбору. — Ладно. Один шаг за раз. Что там за умник?
Пока Судзу раскладывала перед ним следующего соперника — его привычки, школу, слабые места, — Сэт слушал, запоминал, и готовился думать, как она и велела, а не только видеть, и где-то под грудью тихо лежал спящий, и чужая память не шептала больше про дальнюю чашу арены со зрителями где-то наверху — она молча выжидала, точно зная, что главное ещё впереди.
Глава 20
«Тяжелее всего ударить того, кого учил не уступать. Ибо он не уступит».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
К середине четвёртого боя Сэт проигрывал два очка и впервые за турнир не понимал, у кого их отбирать.
Соперник достался ему из дома, где читать противника учат раньше, чем ходить, и читал он без всякого дара — холодной выучкой, вбитой поколениями. Каждую дорогу, которой Сэт привык уходить, он замечал со второго раза и закрывал к третьему, а собственный рисунок ломал прежде, чем тот успевал сложиться в чужих глазах. Пустоты, куда Сэт всю сетку ронял чужую силу, кончились: этот человек пустоты не оставлял, он возил её за собой, как возят инструмент, и выкладывал ровно там, где Сэт уже был загнан в угол. Два очка ушли одинаково: Сэт уходил привычным приёмом, но дорога к отступлению оказывалась перекрыта, и расплата прилетала в тот самый миг, когда тело ещё доворачивало отменённый уход. Трибуны, весь турнир ждавшие, когда бесклановая диковина наконец споткнётся, оживали с каждым его потерянным очком, и гул их набирал сытость.
Выручил старый урок Чджа, всплывший на пятом потерянном движении: когда нечего читать в приёме, читай человека, потому что приём — одежда, а человек ходит под ней голым. Сэт перестал следить за руками и стал смотреть глубже: как соперник сглатывает перед решающим ходом, как после каждого взятого очка ставит стопу на палец шире — гордость просачивалась в стойку раньше, чем в лицо, — и как всякую удачную связку норовит замкнуть тем же движением, каким начал её, кольцом, любуясь собственной завершённостью. Одежда была без единой прорехи. Человек под ней любил кольца.