На втором кольце Сэт вошёл в замыкающее движение до того, как оно началось, и счёт сравнялся, а на третьем (ведь третьего кольца человек, любящий кольца, не пропустит даже под страхом поражения) бой закончился. Трибуны, ждавшие расправы над бесклановым, выдохнули вразнобой, и судья указал на него с запозданием, которое заметили даже наверху.
В проходе его уже разматывал Токей, а Судзу стояла над ними, и планшет её — Сэт отметил это раньше, чем боль в боку, — был погашен.
— Сколько ты оставил на песке? — спросила она вместо поздравления. — Не отвечай, я видела. Много. Джеймс за это же время выиграл свой бой, не выйдя из тени навеса: противник сдался до горна. Он идёт к вершине, как ходят по собственному дому, а ты — как штурмуют чужой. — Она помолчала. — Впрочем, сейчас важнее другое. Уже известны следующие противники в сетке. Следующая — Лисса.
Сэт кивнул. Сообщать ему об этом было незачем: он чувствовал её через всю чашу арены с самого утра, два течения весь турнир сходились, как сходятся ручьи перед порогом, и наконец сошлись.
— Я пробовала посчитать ваш бой, — сказала Судзу, и впервые на его памяти в её ровном голосе завелась трещинка. — Трижды пробовала. Мои выкладки стоят на том, чего противники друг о друге не знают, а вы двое выучили друг друга наизусть, до дыхания. В такой задаче нет неизвестного, и решать в ней нечего. — Она посмотрела на него без привычного прищура. — Иди без подсказок. Подсказывать мне нечего.
Токей затянул повязку, подёргал узел, проверяя, и долго молчал, катая в пальцах дедову бусину.
— Скажу глупость, ты уж потерпи, — выговорил он наконец. — Я тебя латаю на бой против неё, и руки делают, а внутри всё стоит. Болеть за тебя — выходит против неё. Болеть за неё — выходит против тебя. Первый раз в жизни не знаю, за кого болеть, и знать не хочу.
— Болей за то, чтоб мы оба остались собой, — сказал Сэт. — Это можно за двоих разом.
Токей посмотрел на него поверх бусины и кивнул так, будто ему вправили сустав.
Минуту перед боем они украли себе под трибунами, у служебной лестницы, где гул арены доходил сквозь бетон глухим, ровным давлением.
Лисса спустилась первой и ждала его в полутьме, прямая, отсчитанная, и только пальцы её левой руки перебирали шов на манжете. Эту метку Сэт знал: так она стояла перед Дзёгеном.
— Дошло, — сказала она без предисловий. — То, чего я боялась с того вечера, как старик выдумал свою сделку. Сетка нас свела. Дальше пройдёт один.
— Уговор я помню. Поддаваться не стану.
— Знаю. Я сама просила. — Она коротко, зло усмехнулась. — Умная была. Издалека всё выглядело честным, а вблизи выяснилось, что я просила тебя выбрать за меня. Победишь — меня увезут в долину, к Хидэо, к тому, во что превратили мою мать. Проиграешь — по правилам турнира ты выбываешь, и до Джеймса, ради которого ты рос весь год, дойдёт кто-то другой. — Пальцы её оставили манжету. — Хуже всего, Миккон, что я стою тут и не знаю, какого исхода хочу. Оба мои. Оба режут. Я впервые выбрала сама — и выбор просочился сквозь пальцы.
У него внутри лежала та же развилка, и заготовленные слова к ней не подходили. Подошли другие, которых он не готовил:
— Тогда не будем выбирать. Ни ты, ни я. — Он услышал себя со стороны и удивился, до чего просто это звучит. — Выйдем и подерёмся, как дрались у воды, — до Дзёгена, до сделки, до сетки турнира. Сто рассветов мы писали черновики. Пусть это будет чистовик: наш бой, не клановый, не назначенный, в полную силу, при всех, не таясь. Старик хотел увидеть, как ты дерёшься сама, без рода за спиной? Он увидит. Все увидят. А исход пусть ставит бой — бой честнее нас двоих, он не запутается.
Лисса молчала долго, и что-то в ней оседало, успокаивалось, как успокаивается вода после шторма.
— Вот за это, — сказала она наконец, — я тебя и выбрала. Другой искал бы выход. Ты ищешь способ пройти там, где выхода нет, и не предать себя по дороге. — Она выпрямилась, свободнее, чем выпрямлялась когда-либо перед Дзёгеном. — Чистовик так чистовик. Пиши разборчиво, Миккон. Я прочту каждую строчку.
Они вышли на белый песок с двух концов, и арена стихла сама, раньше горна.
Толпа не знала ничего — ни воды, ни рассветов, ни сделки, — но у значительных событий есть вес, и вес этот лёг на трибуны раньше всяких объяснений. Знал Дзёген: он сидел в клановой ложе неподвижно, и только костяшки сложенных на коленях кулаков побелели. Знал Хидэо и глядел так, как глядят на чужой праздник. Знала Судзу, оставившая планшет в проходе. Знали свои, и молчали втроём. А с дальней дуги, из тени навеса, смотрел Джеймс Съенто-Пачин — ровно, терпеливо, как смотрит человек, которому достанется победитель и которому важно единственное: сколько от победителя останется.