На возвышении кураторов встал один человек и медленно, вразнобой с ревущей ареной, захлопал — усталый профессор Боли Синкай. Чджа рядом с ним аплодировать не стал, лишь склонил голову набок, глубже обычного. А на дальней дуге, в тени навеса, стоял неподвижный Джеймс Съенто-Пачин, и в ровном его внимании впервые проступила примесь, которой Сэт прежде в нём не видел и которую люди вроде Джеймса не прощают никому на свете: зависть — к тому, кто, побеждая, освобождает, тогда как сам он умел, лишь отбирать.
Своих было не удержать никаким распорядителям.
Первым песка достиг Лук: проломился через оцепление боком, как ломятся через кусты, сгрёб Сэта так, что заныли свежие повязки, и полминуты издавал звуки, в которых слов не было вовсе.
— Я всё видел, — сумел он наконец, отстранив Сэта на вытянутые руки, как отстраняют то, что боятся выронить. — Вернее, ничего не видел, вы дрались быстрее, чем я моргаю, но я всё понял. А когда старик встал, я заревел раньше, чем он рот открыл, у него уже на лице всё было написано. Теперь стою мокрый и горжусь.
— Заметно, — сказал Сэт.
— В седьмом корпусе это носят как награду.
Юки подошла тихо, встала возле Лиссы и сказала ей что-то на самое ухо. Слов Сэт не разобрал, но свободная наследница Наоке коротко, светло рассмеялась сквозь слёзы. Токей явился последним, с сумкой, на ходу выдёргивая бинты.
— Оба стоят смирно, — распорядился он, опускаясь на колено. — Я обещал латать обоих, слово держу, а кто дёрнется, того замотаю с запасом, на вырост. — Руки его работали быстро и зло, и только по тому, как бережно эти злые руки выполняли свою задачу, было понятно всё, что человек прятал весь бой. Выбирать за кого болеть ему больше не нужно: победили оба.
Судзу подошла без спешки, когда первый вал схлынул, и остановилась перед ними обоими, держа погашенный планшет под мышкой, как держат вещь, к которой охладели.
— Я ошиблась в постановке задачи, — сообщила она тоном человека, зачитывающего протокол. — Я считала, что бой, в котором оба знают всё, решает случайность, и потому не просчитывается. Он решился не случайностью. Он решился тем, что один из вас весь бой держал что-то в запасе и так его и не достал, а вторая пошла в последний рывок, зная, что рывок могут прочесть. Ни того, ни другого в моих моделях нет. — Она перевела взгляд с Сэта на Лиссу и обратно. — Мне придётся пересматривать модели. Но я не могу сказать, что мне это неприятно.
— Судзу, — сказала Лисса, — это у тебя сейчас было поздравление?
— Это у меня сейчас была благодарность за материал, — ровно ответила Судзу, но уголок её рта дрогнул, и она отвернулась раньше, чем дрогнул второй.
Подошёл и Хидэо, жених, которого больше не существовало. Сэт подобрался, но в лице старшей ветви стояло то же, что в лице Дзёгена, только тише и проще.
— Я рад за тебя, — сказал Хидэо. — По-настоящему рад. Меня ведь тоже не спрашивали: назначили, и делай… — Он усмехнулся, живо, впервые на памяти Сэта. — Старик сегодня отпустил не одну тебя. Меня заодно. — Он повернулся к Сэту и кивнул, ровно, без тени вражды. — Береги её. Хотя кого я учу. Такую теперь не убережёшь, она сама по себе. — Он отошёл, унося своё тихое освобождение с большим достоинством, чем вся родовая спесь, какой Сэт наглотался за год.
Дзёген спускался из ложи один, и Сэт проводил его взглядом дольше, чем собирался. Старик шёл прямо, как ходил всю жизнь, но руки за спиной держал, как держат ношу, а у выхода с арены его встретили двое в цветах Наоке — по посадке плеч далеко не слуги. Он прошёл между ними, не сбавив шага, и они пристроились следом, на полшага позади, как ходят не за господином, а за тем, кого везут отвечать за проступок. Лисса смотрела туда же, и смех её погас.
— Он сказал «их гнев я выпью сам», — проговорила она вполголоса. — Дзёген держит слово. Только старшие Наоке не спрашивают по одному разу. — Она повела плечами, стряхивая холод, которого в полуденном воздухе не было, и повернулась к Сэту. — Про это — потом. Сегодня я свободна, Миккон, и свободой обязана поражению. Расскажи кому — засмеют. А это чистая правда: проиграла собой — и вся тут. — Улыбка её дрогнула, пропуская тревогу. — Теперь ты. Он последний, и с ним я тебе не помощница: не моя кровь, не моя школа, и он холоднее всех, кого я встречала. Слушай меня. Он не станет драться с твоим телом. Телом ты ему не интересен. Он пойдёт внутрь — туда, где у тебя черта, которую не перейдёшь.
— Черта. — Сэт повторил это слово, как пробуют лёд. — Он сам сказал в подвале: человек с чертой проиграет человеку без черты. Про себя я знаю, докуда дойду. Про него — нет.