— Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься?
— Понимаю, чем становлюсь, если не откажусь. Этого достаточно.
— Иди, — сказал Синкай после долгой паузы, и голос его сел. — Иди, Сэт Миккон. И дерись сегодня в полную силу, слышишь? В свою полную силу. Её у тебя больше, чем ты привык о себе думать.
Уже в дверях Сэт обернулся: профессор так и сидел, не притронувшись к свёртку, и глядел на него, как глядят на письмо, которое страшно распечатать. Спрашивать Сэт не стал. До заката оставался целый день, а за день перед таким боем вопросы положено копить к противнику, а не к друзьям.
Финал двухсотого турнира Эйро назначил на закат, и к закату арена перестала вмещать желающих: слух о бесклановом, что свалил громаду Кёва и обыграл наследницу Наоке, перелился за купол, туда, где на верхних ярусах теснился город, никогда не видевший Академии изнутри. Юбилейный год, приютыш против старшей крови — город счёл совпадение знаком, и каждый толковал знак в свою сторону.
В проходе для бойцов закатный свет лежал на песке длинными рыжими полосами. Токей молча проверил рёбра, схваченные после вчерашнего на живую, и вместо напутствия задержал ладонь на груди дольше, чем требовало дело. Судзу стояла с погашенным планшетом.
— Я отступилась, — сказала она, и далось ей это слово тяжелее любого расчёта. — Двое суток считала Джеймса и не нашла, за что зацепиться, никаких выкладок: ни известных техник, ни привычек, ни слабого времени боя. Одно вычислила, от противного. Весь турнир он платил очками за единственный товар — за твои запинки. Каждую, где ты не добил, он купил и записал. Что он на них хочет вычислить, я не знаю. Узнаешь первым.
— Мы тут, — выдавил белый Лук. — Всё время боя. Больше ничего умного у меня нет. — Он помялся и всё-таки не удержался: — Ещё говорят, за юбилейный турнир чемпиону дают особый приз, из самих мастерских. Сотый раз давали, я в записях видел. Так что ты уж постарайся, мне интересно.
— Лук, — сказал Токей, не оборачиваясь, — человеку сейчас драться с Съенто-Пачином, а ты ему про призы.
— Я ему про повод вернуться целым и с победой. Это называется мотивация.
Лисса взяла его лицо в ладони и развернула к себе, как разворачивают к свету.
— Я знаю, где ночевала книга, — сказала она тихо. — Утром знала, куда ты пошёл. Значит, главный бой ты уже выиграл, до горна, и отобрать эту победу Джеймс не сможет, что бы ни случилось на песке. Теперь слушай про песок. Он не станет трогать твоё тело, тело ему неинтересно. Он пойдёт туда, где у тебя черта, и будет давить, пока ты либо не сломаешься об неё, либо не переступишь. Обоих исходов он ждёт с равным удовольствием. — Она прижалась лбом к его лбу на короткий вдох. — Найди третий. Ты их всю жизнь находишь.
Джеймс вышел на песок без свиты, шагом человека, у которого посчитаны даже паузы, и поклонился в отмеренную меру — как равному, которого собираются разобрать на части.
— Поздравляю с дорогой сюда, — сказал он негромко, и учтивость без единой капли яда была хуже яда. — Я видел её всю. Год я вёл на тебя записи, Миккон, и записи сошлись в одну линию: в каждом бою, в каждом без исключения, ты останавливаешься на шаг раньше верной победы. Восьмерых пощадил в подвале. Огонь не позвал против Наоке, хотя мог. Ты носишь в себе черту и не переступаешь её ни при какой цене. Я такой черты не ношу. — Он склонил голову набок, как склоняют над задачей. — В подвале я сказал тебе, чем это кончается: человек с чертой всегда проиграет человеку без черты, потому что я знаю, докуда дойдёшь ты, а ты про меня не знаешь ничего. Долгое время этот тезис будто был в подвешенном состоянии. Сегодня я его докажу на практике. Не из ненависти — я вообще ничего к тебе не чувствую. Просто не выношу незакрытых задач.
Горн пропел в закат.
Джеймс повёл бой так, как ведут осаду.
Он не штурмовал — он обходил и простукивал. Каждое его движение было не ударом, а прощупыванием глубины, и на каждое прощупывание существовало ровно два ответа, оба со скидкой в очко. Время от времени он оставлял в собственной обороне брешь — выверенную, аккуратную, приглашающую, — и ждал перед этой брешью, как ждут у ловчей ямы. Сэт видел дно ямы тем зрением, которое не обманешь, на уловки не реагировал, и Джеймс без раздражения закрывал их и снимал очко за промедление. Один раз он специально стоял с подобным приглашением дольше прочих, почти оскорбительно долго, на виду у всей арены, и трибуны загудели, требуя удара, не понимая, что требуют от Сэта шагнуть в яму. Джеймс переждал гул, закрылся, взяв своё очко, и в этой его неторопливости было больше угрозы, чем в любом натиске. Осада шла по расписанию, счёт капал, как вода из крана, который незачем закручивать.