Лисса пришла наутро, увидела его лицо и не стала спрашивать. Вместо этого она села напротив, на ящик Юки, и выполнила обещание.
— Ты встал. Рассказываю. — Она говорила ровно, заранее уложенными словами, как докладывают о бое, который проигран по очкам и выигран по сути. — В ту ночь, когда ты лежал здесь, в долине собирался совет рода. Меня туда звали бумагой — предписанием, если по-нашему. Я не поехала. Я отправила вместо себя другую бумагу, за три дня, курьером, по форме, с печатью школы. Отречение. Формула короткая: обязательства рода считаю исполненными, свои — исчерпанными. Одно слово я выбирала два часа. Совет прочёл её в полнолуние. — Она усмехнулась одним углом рта. — Юки говорила тебе про два порога в одну ночь? Вот второй.
— Лисса…
— Дослушай, перебьёшь потом. — Она загнула палец. — Что это значит на деле. Род меня больше не прикрывает — значит, арена мне закрыта: без дома за спиной к жеребьёвке не допускают, таков порядок, и он даже честный. Жить мне теперь в нижнем городе, комнату нашёл Дзёген — тихо нашёл, через третьи руки, если спросят, я его не называла. Денег рода нет, и не надо. — Второй палец. — Что это значит внутри. — Тут заранее уложенные слова кончились, и она помолчала, добывая обычные. — Меня двадцать лет учили хотеть по списку. Побеждать. Держать спину. Беречь имя. Список составлял род, я выполняла — честно, лучше всех, спроси кого угодно. — Она повела плечом. — В ту ночь список кончился. Я заглянула под него, туда, где положено лежать моему собственному «хочу», — а там ничего. Как в твоих руслах после той ночи. Только моих руин снаружи не видно, мне даже Токея не позовёшь. Учусь хотеть с нуля. Выходит медленно и криво. Зато выходит моё. — Она подняла глаза. — Нас таких теперь двое за одним столом. Ты кладёшь силу от дна, я — желание. Наперегонки, Миккон.
Сэт перебрал то, что говорят в таких случаях. «Мне жаль» и «ты справишься» весили меньше воздуха, которым их произносят, и он оставил их при себе. Сказал он то, что нёс с самого того утра:
— Походка у тебя стала тяжёлая. Я услышал её ещё с песка, из глубины, раньше твоего голоса.
— Привыкаю носить себя без рода. — Лисса поднялась. — Занятная штука: пока он на тебе, он невесомый. Вес приходит в час, когда снимаешь, — весь разом, за все восемь поколений.
У самого выхода она обернулась, и в голос вернулась вода:
— Рассветы переезжают. Нашла сушильню над оружейными: стены глухие, вход один, а с крыши простреливается каждый подход. Тебе туда сейчас не влезть по лестнице — вот и хорошо, будет куда стремиться. Цель, Миккон, — это лестница, на которую пока не влезаешь. Токей говорит, мне они теперь тоже прописаны.
Вечером он вышел на набережную — один, на дневную норму шагов, которая в таблице Судзу звалась теперь «без ограничений по ровному».
Эвала лежала тёмная, ровная, при своих кольцах над пустым воздухом. Купол зажигал верхние ярусы окно за окном, и снизу было видно, как город светится этажами — тем гуще, чем выше, — а здесь, у воды, горела одна дежурная синева на весь ряд мёртвых залов. Сэт стоял, дышал по счёту и слушал себя: два русла держали, третье принимало каплю, чужой узел сидел в пальцах, чужой очаг стоял в памяти, лицо Мики не собиралось из пятна, и где-то в глубине терпеливо молчало.
Над куполом висел тонкий серп Зеркала — новый разворот, начатый с нуля, как всё теперь. Прошлый серп он встречал с планом на две седмицы и с уверенностью, что успеет. Этот он встречал с четырьмя руслами из сотен, с чужим узлом в пальцах и с дырой в якорной цепочке памяти — и, странное дело, нынешний счёт был честнее. Тогда он знал сроки и не знал себя. Теперь наоборот, и из этих двух знаний второе оказалось рабочим.
Медленный путь лежал перед ним весь, в годах, и прятать эти годы от себя он не стал.
Он вернётся в поток. Не потому, что окреп, — не окреп. Не потому, что срок, — сроки его больше не гнали, самый страшный срок он уже сорвал. Он вернётся, потому что за эту седмицу понял простую вещь, лёжа под пятью парами чужих рук: в одиночку он умеет только ломаться. Строиться — строятся при людях. Стол, люди, моё. Список нужно было не сторожить.
Его нужно было жить.
Завтра он придёт в детский угол — туда, где Кая всё это время клала свою утреннюю связку и, по словам Лука, каждый вечер спрашивала у корзины, ел ли он, — потому что спрашивать у людей она разучилась. Встанет к желобу, на который сейчас не хватит и четверых его. Скажет Сэки два слова: «Я пришёл». Что будет дальше, он знал заранее, потому что выучил этого человека: Сэки посмотрит, кивнёт и начнёт с ним заново — от самого дна.
Дно у него теперь было настоящее.
Глава 12
«Дом узнают не по стенам — из стен уходят все и всегда. Дом узнают по тем, кто мог уйти, но остался. Пересчитай оставшихся рядом с собой. Это и есть твоё имущество».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Учебная луна кончилась в один день, и купол начал пустеть, как пустеет зал после гонга.
Борта уходили с верхней террасы один за другим: борт на Аргир, борт на Эллады, борт к северным куполам. Каникулы были короткие, луна с небольшим, и Марс на них не покидали — разъезжались по своим кварталам и дальним куполам, к родне, куда борт шёл день, от силы два. Кто рангом повыше и домом побогаче, тот и борта не ждал: во дворе учебного кольца стояли столбики-маячки Наоке, и клановые старшего дана истаивали между ними, как гаснет искра, чтобы в тот же вздох проступить у своего порога на другом краю Марса.
На Землю за луну не слетаешь: тело идёт туда полгода пустоты, и короткими каникулами этой дороги не начинал никто. Землю в эти дни брали иначе и брали единицы. Дважды за все каникулы Наоке разворачивали над верхней террасой межпланетный перенос — работу лучших своих Рыцарей, тех немногих, кому даётся межпланетная склейка. Силы за один такой разворот сжигалось столько, что поднять его могли два-три дома на всю Академию, Съенто-Пачин и Сэндо. Уходили тем переносом наследники этих домов — к родне, что живёт на Земле, перенять руками то, чему на Марсе научить некому. Провожали семьями, с гербовыми накидками, и Сэт по старой памяти кромки отмечал, что провожающих всегда больше, чем уходящих. Земля брала к себе не всех даже из тех, чьи дома поднимали такой разворот. Земля была не направлением. Земля была разрешением.
В последний день перед большим переносом Сэт видел с кромки, как уезжает верхний город: процессии с гербовыми накидками, носильщики с кофрами в родовых цветах, прощания по чину — кто кому кланяется первым, было расписано, кажется, строже боевых уставов. Кая уехала тем же днём, тихо, без процессий: раз в год, сказал Лук, она берёт борт до южного купола, и никто в углу не знает зачем, а спрашивать у Каи не принято. Судзу ушла вниз, к своим, взяв с Сэта два обещания — держать норму капель и не держать сверх нормы, — и оставив на прощание таблицу на все двадцать шесть дней, посчитанную, разумеется, заранее.
К третьему дню Академия почти опустела.
Сэт не знал, что купол умеет так звучать. Осевой бульвар отдавал шаги эхом, как отдаёт их зал течений. По дальним крыльям ещё держались оставшиеся: приютские, которым уезжать некуда. Дальние, кому дорога домой длиннее самих каникул, безбилетные с окраинных корпусов. Но своих среди них не было — чужие сидели порознь, ели в неурочные часы, и опустевший бульвар сводил с ними Сэта разве что мельком: мелькнёт в синеве незнакомое лицо, кивнёт и свернёт. Столовая корпуса F7 на шестьсот мест накрывала один стол — их. Светильники в коридорах сами убавлялись до дежурной синевы, чуя, что ходить почти некому, и целые крылья стояли в этой синеве сутками, как под водой. Вечером второго дня Сэт прошёл вестибюль главного кольца — гулкий, стоместный, пустой, — и Эйро сказал сверху, ровным своим голосом, всегда обращавшимся ко всем сразу: