— Доброго вечера, курсант Миккон.
Сэт остановился. За полтора года Эйро ни разу не называл его так.
— Доброго, — сказал он потолку, чувствуя себя глупо.
— Двести тридцать один курсант, — сообщил Эйро, будто отвечая на незаданный вопрос. — За столом F7 — четверо. Курсант Наоке в северном крыле, курсант Ито в лекарской, курсант Мару составляет в третьем зале расписание, о котором я обязан вас предупредить: в нём значитесь вы.
— Эйро. — Сэт помедлил, но в пустом вестибюле вопрос не казался таким уж глупым. — Тебе бывает пусто, когда все уезжают?
Пауза вышла длиннее обычных пауз Эйро.
— У меня меняется нагрузка, — сказал голос наконец. — Ваш вопрос сохранён.
Сэт пошёл дальше, и до самой лестницы ему казалось, что пустой вестибюль слушает его шаги внимательнее обычного. Возможно, так оно и было: у Эйро освободились мощности.
Оставшихся по куполу было много. За столом F7 сошлось четверо своих, и у троих из них причина была одна: некуда ехать.
Сэту было некуда с рождения — это его не трогало. Каникулы в доме призрения означали только то, что кормят реже, и он с детства числил их за обычные дни, слегка испорченные тишиной. Токею было далеко: до резервации шёл один борт в две луны, стоил как полгода лекарской ставки, и Токей говорил об этом спокойно, как о погоде, — «доеду со всеми пирогами разом, когда выйду в мастера», — но остался он, как понимал Сэт, не поэтому. Лекарь не уезжает от недостроенного. Каникулы Токею выписала Лисса: она конфисковала его лекарский мешок «до конца луны, кроме случаев крови», и Токей три дня ходил вокруг мешка, как ходят вокруг запертой двери, а на четвёртый отоспался сутки и впервые с той ночи стал похож на человека своих лет. Освободившиеся руки он занял, как занимал их всякий человек из резерваций: резал по дереву. К концу каникул на столе F7 стояло шесть ложек — по числу, которое он не стал объяснять, и никто не спросил, потому что пять из шести объяснялись сами, а над шестой Токей работал дольше всех и убрал её, не доделав, к себе в мешок.
Оки остался по стратегическим соображениям, о которых объявил за столом в первый же вечер, развернув тетрадь:
— Смотрите. Вот список нашего набора по замерам. Вот эти трое — выше меня, но уехали на все каникулы. Есть пироги у мам они будут двадцать шесть дней. Я посчитал: если заниматься каждый день по полной норме, я обгоняю двоих из троих ещё до их возвращения. — Он обвёл стол взглядом полководца. — Они там отдыхают. Я тут расту. Когда они вернутся, будет поздно.
— А по третьему что? — спросила Лисса серьёзно.
— По третьему пока не сходится, — признал Оки. — Но он ест больше всех. Я на это рассчитываю.
К исходу первого дня Оки успел поставить свои отношения с пустым куполом на официальную ногу: он явился в вестибюль главного кольца и потребовал у Эйро фиксировать его утренние замеры «как рекорды каникул, с занесением». Эйро выдержал паузу и ответил, что заносит всё и всегда. «Тогда заноси торжественно», — уточнил Оки. С тех пор каждое утро в пустом вестибюле звучало ровное «зафиксировано: курсант Мару, замер утренний, торжественно», и Оки уходил на завтрак с лицом человека, чья жизнь удалась.
Про Лиссу никто ничего не спрашивал, и она ничего не объявляла. Просто в первое утро каникул выяснилось, что она не знает, что с ними делать. Раньше это решалось без неё: конец луны — борт на юг, долина, дом, где жило пятнадцать поколений и где расписание каникул составлено, кажется, раньше, чем родился первый из пятнадцати. Теперь борт на юг ушёл без неё, и Сэт видел, как она стоит утром посреди пустого двора со своей идеальной выправкой и первый раз в жизни не знает, куда себя деть. Цена бумаги с печатью школы догоняла её не в день совета — вот в такие утра.
Дом, из которого её вычеркнули, был больше одной долины: это его Рыцари в эти дни разворачивали над террасой дорогу на Землю. И Сэт впервые подумал, что бумагу с печатью школы, отрезавшую Лиссу от дома, читали, верно, и на том конце этой дороги — у Наоке, что живут на Земле.
Вечером она пришла к столу F7, села и спросила — небрежно, слишком небрежно:
— Ну и что тут у вас делают на каникулах?
— Едим, — сказал Токей.
— Растём, — сказал Оки.
— Остаёмся, — сказал Сэт, и Лисса посмотрела на него, помолчала и кивнула, как кивают на пароль.
Днём Сэт работал в пустых залах, и пустые залы оказались отдельной наукой.
Он привык класть базу в общем гуле: детский угол жил дыханием двадцати работающих, и гул этот, оказывается, всё время что-то держал — темп, границы, самолюбие. Теперь зал отвечал ему одному. Каждый повтор возвращался эхом от дальней стены, и в эхе было слышно то, чего не слышно в гуле: неровность дыхания на шестом повторе, ранний доворот кисти, собственную усталость за два повтора до того, как она приходила. Пустота работала строже Сэки. К концу первой седмицы каникул Сэт держал шесть русел и знал о своей укладке больше, чем за всю луну до того.
А ещё в пустом углу обнаружилось, что учить некому. Младших разобрали борта, кураторы ушли со сменами, и полная норма Оки, объявленная за столом, на второй день упёрлась в простое: связку без старшего ставить нельзя, а старших нет. Оки пришёл к Сэту с этим как с государственным делом, и Сэт, семь русел которого не годились ещё ни на один показ, впервые в жизни встал у чужого жёлоба с другой стороны.
Оказалось — он умеет. Не так, как Сэки: без сорока лет и без права на «слушать один раз». По-своему: он видел. Он смотрел зрением, как Оки ведёт малый фьёр, и говорил не «неправильно», а где именно: «доворот на волос ранний», «дыхание ломаешь на шестом», «здесь ты бережёшь правую, а беречь нечего — я смотрел». Оки слушался его так, как не слушался, пожалуй, и кураторов, потому что кураторы говорили «так положено», а этот — «я видел». К концу седмицы малый контур у Оки лёг чище на четверть, по его собственным замерам, занесённым торжественно.
— Ты будешь наставником, — сообщил Оки после одного из вечеров, убирая накладки. Не спросил — записал в тетрадь будущего.
— Я курсант с семью руслами.
— Наставник — это не русла. — Оки застегнул ремешок и посмотрел снизу вверх, серьёзно. — Это когда после твоих слов получается. Я проверял.
Один раз он поднялся в сушильню над оружейными — медленно, с двумя передышками на лестнице, но сам. Лисса ждала наверху, у окна во всю стену, за которым лежали крыши нижнего города и тёмная нитка Эвалы.
— Дошёл, — отметила она. — Двенадцать дней раньше моего срока. Судзу перепишет таблицу.
— Что тут будет?
— Тут будут рассветы. — Она обвела рукой пустое гулкое помещение с рядами старых сушильных рам. — Стены глухие, вход один, с крыши видно все подходы. Тренироваться начнём, когда сможешь держать связку. А пока, — она кивнула на два табурета у окна, поставленных заранее, давно, ещё до его подъёма, — пока тут будут сидеть и смотреть, как встаёт день. Это тоже тренировка. Мне вот даётся хуже связок.
В середине каникул Лисса повела его вниз — «покажу город, в котором живу, раз уж он теперь мой». Нижний город на каникулы не пустел: у него не было каникул, и после гулкого купола его теснота, пар над харчевнями, крик зазывал и запах Эвалы легли на Сэта, как что-то своё, родное. Лисса вела его улицами уже уверенно, здоровалась с зеленщицей, знала, где срезать, — и на маленьком рынке у третьего шлюза остановилась перед лотком со всякой мелочью и долго, непривычно долго для себя, смотрела на простую глиняную кружку с синей глазурью.
— Весь дом пил из родового сервиза, — сказала она наконец. — Пятнадцать поколений. Кружку в нём выбирали по старшинству. — Она взяла синюю, повертела, поставила, снова взяла. — Я сейчас пытаюсь понять, нравится она мне или я привыкла, что нравиться должно другое.
Она купила кружку. Несла её потом через весь город в руках, не убирая, и у сушильни сказала, сама себе, вполголоса:
— Нравится. Моя. Учусь, Миккон, — по одной кружке за раз.
Трансляцию нашёл Оки.
Он влетел в столовую на исходе первой седмицы с новостью, от которой у него дрожали уши: узел связи корпуса на каникулах свободен, очередь из старших не стоит, а сегодня ночью — ночью по куполу, вечером по Земле — идёт четвертьфинал земной лиги, и в паре стоит Кэйн.