— Я пересмотрел голо-съёмку финала тридцать раз, — продолжал Джеймс. — Наша, домашняя съёмка, объёмная, с трёх точек: дом пишет всё, где стоит хоть один его человек. Знаешь, что видно на тридцатом просмотре? Что ты читал меня. Все три слоя, до самого нижнего, того, о котором я сам узнал только из твоего взгляда. — Он сказал это спокойно, но пальцы его выровняли чашку заново, хотя чашка стояла ровно. — Не трудись отпираться. И не трудись опасаться: разглашать такое — топить себя, а плавать я обучен.
— А если графы нет? Если это просто черта?
— К слову, о манере. — Джеймс склонил голову набок. — Ты строил бой вокруг чужого изъяна, не трогая его. Так на Земле работает один боец, за которым я слежу третий сезон, — Безмолвный. Дом берёт земной глянец с первой задержкой, я смотрю всё. Совпадение?
— Совпадение.
— Жаль. — Джеймс сказал это без иронии. — Совпадения не воспроизводятся. Воспроизводимое мне нужнее.
— Тогда не ищи слагаемого, — сказал Сэт. — Его нет. Черта не прибавляет и не хранится. Это то, чем я держусь, — а не то, что у меня есть.
— «Просто черта» — это и есть графа, Миккон. Самая весомая из всех. — Джеймс усмехнулся одними углами рта. — Я пока не понимаю, чем она наполнена. Но я видел дважды, как она работает. Вера моя рухнула ещё на песке, теперь рухнуло и объяснение, которым я её подпирал. Человек с чертой выигрывает. Мир, в котором это правда, устроен иначе, чем меня учили. Мне придётся переучиваться, и я намерен делать это на лучшем доступном образце.
— На мне.
— На тебе. — Он кивнул без тени смущения. — Дружбы не предлагаю, не жди. Мне не нужна твоя дружба, мне нужна работающая модель мира. Это честнее дружбы: дружбу предают, модель — только уточняют.
Странно, но именно эта фраза убедила Сэта больше всех прочих. Человек, пришедший лгать, предложил бы дружбу — она мягче и берётся легче. Джеймс предлагал себя таким, каков есть: прибором, честным в силу устройства, — и с приборами Сэт в последнее время ладил.
Сэт смотрел на него поверх пара. Полгода назад он читал этого человека, как читают сеть: узлы, нити, зависимости, три слоя самоуверенности, уложенные один под другим, как хорошо считанные запасы. Теперь под верхними двумя стояла пустота, и пустота эта не выглядела раной. Она выглядела строительной площадкой.
— Ты сказал — выбыть из числа тех, кто не понимает, — проговорил Сэт. — Ради модели мира не приходят предупреждать. А ты пришёл предупреждать. Я слышу это с той минуты, как ты выровнял чашки.
Джеймс помолчал — впервые за разговор не сразу нашёлся, и было видно, что ему это внове и не нравится.
— Хорошо. Вторая часть. — Он сложил руки на столе. — В домах разговаривают о потоке. Не о тебе лично — пока: о потоке, который стал чересчур заметным. Бесклановый чемпион, бесклановая перебежчица Наоке, теперь ещё и Сэндо, проигравший на глазах у всех и не устроивший из этого войны. Старшие люди в старших домах не любят, когда история рассказывается не про них. Удара не будет, не жди удара — удар делает героев. Будет обесценивание. Тихое, казённое, по всем правилам: пересмотр допусков, вопросы к отсрочкам, комиссия по чистоте аттестаций. Не бывает героя — бывает недоразумение, которое вовремя не оформили. Оформлять умеют.
— Когда?
— Не знаю. Бумаги ещё нет.
— А когда будет? Сколько у меня времени?
— Не меньше луны, полагаю. — Джеймс прикинул, глядя в стол. — Бумаги такого сорта зреют медленно: им нужны подписи людей, которые не подписывают быстро, и повод, который не оспоришь. Спешка их портит — это единственное, что нас с тобой в них устраивает. Но одну строку будущей бумаги я назову тебе уже сейчас, даром: твоя отсрочка. Аттестация не сдана, перенос до весенней сверки — для потока это история про срыв и выздоровление, а для комиссии это графа «допущен в обход порядка». Сдай весеннюю сверку так, чтобы к ней нельзя было дописать ни одного вопроса. Ни по силе, ни по форме, ни по свидетелям. Когда появится — она будет безупречной, за подписями, и спорить с ней по написанному будет нельзя, только по несказанному. — Джеймс посмотрел ему в глаза, прямо, без торговой прокладки. — Я услышал это в доме краем — мне не докладывают, я младший. Но слышу я хорошо, меня этому тоже учили с пяти лет.
— А Лисса? — спросил Сэт. — Ты сказал: перебежчица Наоке. Её тоже будут… оформлять?
— Наоке разберутся со своей кровью сами, и разберутся громко — у долины свои порядки, комиссии там не нужны. — Джеймс качнул головой. — Мой совет в её сторону прост: не вставай между домом и кровью. Там перемалывает и правых, и сильных, и посторонних — посторонних первыми.
— Она мне не посторонняя.
— Знаю. Потому и говорю заранее.
— И ещё, чтобы ты понимал, что я не с пустыми руками. — Джеймс сказал это нехотя, как выдают лишнее. — Комиссии кормятся свидетельствами. О твоём срыве осенью их лежало три. Теперь лежит одно: двое свидетелей на этой седмице вспомнили, что стояли далеко и видели плохо. Не благодари — мне нужен чистый образец, порченый мне без пользы.
— Ты…
— Я разговаривал. Разговаривать я умею. — Он поднял ладонь, закрывая тему. — Третье свидетельство трогать нельзя: оно честное. Честные пусть лежат, с честными спорит только дурак.
— Зачем это тебе?
— Три причины, по весу. — Он выпрямился; перечислять ему было привычнее, чем признаваться. — Первая: на тебя ушло полгода моего внимания, а я не бросаю работу на середине. Вторая: если тебя оформят недоразумением, я никогда не получу своей графы, и карта моя останется кривой до конца дней. Третья… — Джеймс запнулся, и было слышно, как ему не хочется договаривать. — Третья в том, что мир, где тебя оформят, мне самому не нравится. Я удивлён этим не меньше твоего.
— Четвёртой не будет?
— Четвёртая пока не формулируется. — Джеймс глянул на него быстро и почти с досадой. — Когда сформулируется — узнаешь первым. Подозреваю, это будет уже по твоей части, не по моей.
— Почему ты принёс это мне, а не мастеру Сэки?
— Потому что Сэки — сторона. — Джеймс ответил без заминки: и это было обдумано. — Его слово в будущей комиссии заранее ослаблено: наставник выгораживает ученика — что тут слушать. Его молчание будет весить больше его слова — надеюсь, он сам это понимает, а если нет, то поймёт. И второе. — Он помедлил. — С людьми, которые видят меня насквозь без моего разрешения, я разговариваю только по необходимости. С тобой необходимость возникла. С ним — нет.
Он поднялся, оставив отвар недопитым, и уже стоя сказал последнее — тише и суше прочего:
— Идёт к тому, что нам, возможно, придётся стоять рядом. Мне это противно, тебе, полагаю, тоже. Неприязнь — честная основа, на ней хотя бы ничего не построено лишнего. Держи своих считаных людей ближе — шестеро за твоим столом и есть твой дом, а дома в бумагах топят поодиночке. И не давай поводов: недоразумение оформляют из поводов, из воздуха оформлять означает стараться втрое лучше, за такое берутся реже.
Джеймс наклонил голову на ту же необязывающую глубину и вышел — серый, без единого сокола, и рынок сомкнулся за ним, как вода.
До вечера Сэт носил разговор в себе и раскладывал его по полочкам, как раскладывал всё: что сказано, что показано, что оставлено недосказанным нарочно. Выходило тревожно и чисто: Джеймс не солгал ни разу — новое зрение подтверждало это на каждом его слове, — но и правду он отпускал взвешенными долями, как отпускают со склада. Рассказать столу следовало, но только после рекорда, когда пройдёт борт из долины и станет видно, какая из двух туч ближе. В груди при всём этом было тихо: у спящего не нашлось мнения о Джеймсе Съенто-Пачине, и Сэта такое разделение труда устраивало.