— Наоке Лисса. — Он поклонился по-долинному, коротко, от шеи. — Мне поручено слово круга. Я просил, чтобы послали другого. Круг решил, что это должен быть я, — тебе объяснять не надо, почему.
— Потому что больнее. — Лисса не двинулась с места. — Ты вырос.
— Меня отпустили. Рост — побочное. — Он сказал это без улыбки, но что-то улыбкой всё же было — глубоко, на самом дне усталости. — Ты тоже. Только тебя не отпустили, ты сама.
— Заходи. Говорить будешь при моих.
За его спиной, в коридоре, остались стоять двое — те, помоложе, с террасы; внутрь они не вошли и не ушли, а просто заняли собой выход, вежливо и окончательно, как занимают его предметы мебели.
Хидэо оглядел общую комнату F7 — стол со следами ужина, таблицу Судзу на стене, Оки с тетрадью, Токея с недоплетённым оберегом в руках, Сэта, — и по лицу его прошла короткая тоска человека, которому показали чужой тёплый дом.
— При твоих так при твоих, — сказал он и шагнул через порог.
Токей молча налил ему чая и поставил кружку на край стола. Хидэо посмотрел на неё с откровенной тоской человека, сутки не пившего горячего, но не притронулся:
— Не положено. Слово вперёд еды. — И, помолчав: — Но я запомню, что наливали.
Слово круга он произнёс стоя, не присев, хотя Лисса указала на лавку, — и произнёс с той мёртвой гладкостью, с какой читают монолитное, чтобы не дать себе споткнуться о смысл.
— Круг старших дома Наоке извещает Наоке Лиссу. Письмо, отправленное ею в начале зимы, кругом не принято: отречение — не бумага беглянки, отречение принимает круг, глядя в лицо. Посему кругу она по-прежнему кровь, и к крови у круга слово. Первое: до исхода третьего дня от сего извещения Наоке Лиссе надлежит явиться к старшим и просить о возвращении. В этом случае зимнее письмо будет сочтено болезнью, болезнь — прощена, обучение — продолжено под надзором дома. Второе: что будет, если она не явится: круг отсечёт её имя от родовых списков при свидетелях. И третье. — Здесь гладкость дала трещину, Хидэо перевёл дыхание и договорил тише: — За письмо беглянки ответит поручившийся. Слово Дзёгена, отпустившее её на песке, будет признано превышением полномочий, поручительство — просроченным; расплата по нему ляжет на самого Дзёгена перед кругом. Срок тот же: исход третьего дня. Копия слова, с печатью круга, передана в канцелярию Академии.
Пока он говорил, Сэт смотрел на него зрением: выучка Наоке читалась в течении, как водяной знак, — стремительная порода, разогнанные русла, всё то же, что у Лиссы, только выстроенное послушанием, а не бунтом. И поперёк этой ровной выучки, у самого горла, стоял затянутый узел — той особой формы, какую Сэт научился узнавать безошибочно: так выглядит стыд, которому не дают голоса.
Судзу писала. С первых слов круга она развернула планшет и вела запись дословно, с лицом секретаря трибунала, один раз подняла руку:
— Уточнение. Три дня — от вручения или от прибытия борта?
— От вручения, — сказал Хидэо. — Круг точен.
— Тогда второе. Сегодняшний день — первый или его не считают?
— Первый. — Хидэо смотрел в стену. — Круг считает с себя. Всегда.
— Значит, послезавтра, до исхода дня, — Судзу дописала строку и подчеркнула её дважды. — По моему счёту это вторые сутки, по вашему — третий день. Сходимся на послезавтра.
— Сходимся, — сказал Хидэо, и было слышно, чего ему стоило это ровное слово.
— Круг точен, — повторила Судзу без выражения. Потом подняла руку в третий раз: — Зачем копию — Академии? Это внутреннее дело дома.
— Круг любит оповещать свидетелей заранее, — сказал Хидэо. — И круг знает, что у Академии на бесклановых свои виды: пусть канцелярия почитает, из какого сора собирают поток. — Он произнёс это с гладкостью зачитанного, и по тому, как дёрнулся узел у его горла, было ясно, чьи это слова и как ему было велено их донести.
В комнате стало слышно, как за стеной перетекает Эвала.
— Явиться и просить, — повторила Лисса, отделяя слова. — Просить.
— Я зачитываю, — сказал Хидэо тихо.
— Я слышу. Дальше у меня один вопрос. Расплата — это что? — спросила Лисса. Голос у неё не изменился, и именно поэтому Сэт понял, чего ей стоило его не менять.
— Круг не сказал. — Хидэо посмотрел ей в глаза впервые за всю речь. — Но ты знаешь наших старших не хуже меня. Дзёген стар, упрям и один. Его слово на песке видела вся Академия — круг опозорен перед чужими. За такое у нас не бьют. За такое стирают: место в кругу, голос, учеников, имя на поминальной доске. Останется старик, которого как бы нет.
— За что судят его, а не меня? — Лисса задала это ровно, как задают задачу. — Слово было его, но выбор мой. Пусть бы слали два счёта сразу.
— За то, что слово прозвучало на песке, при чужих. — Хидэо ответил без запинки: об этом он думал всю дорогу, это было слышно. — Скажи он то же самое дома, в долине, — круг просто отменил бы сказанное, и всё. Но он сказал при полной чаше, при чужих домах, при бесклановых. Круг не простит не слова — огласки. Для них позор не в том, что ты ушла. Позор в том, что все видели, как тебя отпустили.
— То есть меня зовут назад не потому, что я кровь. А потому, что я улика.
Хидэо не ответил, и это был самый честный из его ответов.
— Он знает?
— Он сам просился везти это слово. — Хидэо усмехнулся без всякого веселья. — Круг не позволил: сочли, что он приедет и всё испортит. Он здесь, на борту, под приглядом двух старших. Тебе к нему нельзя до срока. Ему к тебе — тоже.
— А от него что-то было для меня?
— Было. — Хидэо смотрел в стену, и держаться прямо ему стоило заметного труда. — Одно слово, мимо круга. Мне запретили его везти, и я послушался. Прости и за это. Скажу лишь, что оно было не про возвращение.
Лисса молчала. Сэт смотрел на неё сбоку и видел то, чего не видел Хидэо: её течение, всегда стремительное, собранное в жгут, сейчас стояло. Не замерло от страха — она останавливала его сама, усилием, как останавливают руку, рванувшуюся к оружию.
— Я зачитал слово круга, — сказал Хидэо в этой тишине. — Оно кончилось. Теперь два слова от меня, и про них я никого не спрашивал. Первое: не возвращайся. Я видел, какой ты была в долине и какой стала здесь, разница — как между накладкой на стене и накладкой на руке. Второе… — он посмотрел на Сэта, впервые прямо, оценивающе и без вражды, — второе я, пожалуй, оставлю при себе. Оно всё равно уже не моё дело.
Лисса вдруг шагнула к нему — и сняла с запястий свои красноватые накладки, обе, привычными точными движениями, какими снимала их тысячу раз после боя. Протянула на раскрытых ладонях:
— Родовые цвета. Раз письмо не принято — прими хоть это. Передай кругу: вещи дома верну все, до последнего ремешка.
Хидэо посмотрел на накладки и убрал руки за спину.
— Не приму. — Он сказал это твёрже всего, что говорил за вечер. — Эти накладки круг тебе не дарил — ты выбила их на отборах, семилетней, у мальчишек вдвое старше. Я там был, я помню. Это твоё заслуженное, а не их родовое, и если круг разучился видеть разницу, то я пока нет. — Он отступил к двери и поклонился снова, теперь глубже и только ей. — Исход третьего дня. Утро после рекорда. Они нарочно так решили — чтобы весь купол был полон гостей.
Дверь за ним закрылась мягко, без стука.
Лисса так и стояла посреди комнаты с накладками на раскрытых ладонях. Потом левая рука сама пошла к правому запястью — привычно, тем самым движением, каким надевают своё, — и на полдороги встала. Надеть обратно значило забрать назад отданное. Отдать было некому: единственный, кому принесли, не взял.
Она подержала их ещё немного, глядя на красноватую кожу в собственных руках, будто на чужую вещь, найденную у себя. Потом сжала обе в кулаке и села.
Так они и пролежали весь вечер — рядом с ней, на лавке: не на запястьях и не у круга. Между.
— У этого дома тоже нет, — сказала Юки, глядя на закрывшуюся дверь. — Он ещё не решил. Но уже на пути к тому: по кружке было видно.
Первым взорвался Сэт — тихо, как взрывается глубина.
— Я пойду к ним. — Он услышал собственный голос со стороны и не узнал его. — Завтра. Я чемпион их любимого турнира, меня рекомендовали наверх, меня теперь слушают. Я встану перед их старшими и…