— И что? — спросила Лисса без насмешки.
— И скажу… — Он осёкся, потому что зрение, обгоняя злость, уже разложило задачу и вернуло ответ, и ответ был пуст. Перед ним встал не противник — порядок. У порядка не было запястья, в которое можно не бить, не было течения, которое можно прочесть, не было черты, у которой с ним можно сойтись. Круг старших нельзя было взять на срыве и уложить лопатками на настил. Всё, чем Сэт был силён, здесь весило ровно столько, сколько весит удар по воде.
— Вот именно, — сказала Лисса, дослушав его молчание до конца. — Ты бы ещё чешую надел.
Она обвела глазами комнату — всех по очереди, медленно, словно пересчитывая, — и Сэт увидел, как трудно ей даётся следующее. Просить Лисса не умела, её учили распоряжаться собой в одиночку, и там, где кончались собственные силы, полагалось не звать, а ломаться молча.
— Мне нужен совет, — сказала она. — Всерьёз. От всех.
Стол F7 придвинулся, все разом синхронно подобрались.
— Они зовут не дочь, — сказала Лисса, прежде чем спрашивать совета. Слово «улика» она держала в себе весь вечер и теперь выпустила осмысленным. — Они зовут улику. Хотят при свидетелях показать, что беглых у Наоке не бывает — бывают больные, которых прощают.
— Улики предъявляют, — кивнула Судзу. — Публично. Значит, им нужен твой выход при людях, в ту сторону или в другую, — иначе незачем было гнать сюда целый борт. Помни об этом послезавтра: что бы ты ни делала, ты будешь делать это на сцене, которую построили они. Вопрос лишь, чью пьесу на ней сыграют.
Дальше она заговорила уже по делу — планшет так и не открыла, всё было посчитано у неё в голове ещё на середине речи Хидэо.
— Дорог три, и все с потерей. Возвращаешься — теряешь себя: надзор дома означает, что сюда ты не вернёшься никогда, найдут причины. Не возвращаешься и молчишь — теряешь Дзёгена: круг сотрёт его в срок, у них это отработано. Не возвращаешься и едешь биться за него — теряешь обоих: у круга на своей земле не выигрывают, а твой приезд после срока они оформят как явку с повинной. — Она подняла глаза. — По числам выхода нет. Но мои числа дважды за год ошибались на одном и том же человеке, поэтому третий столбец я оставляю пустым.
— Поручительство, — сказал Токей негромко. Пальцы его продолжали плести оберег, и от этого мерного движения в комнате было чуть легче дышать. — У нас в резервации есть похожее: слово, отданное за другого. Его нельзя забрать назад — но его можно исполнить. Поручился, что ты вправе выбирать? Так вот если твой выбор будет стоять твёрдо и открыто, при свидетелях, — то не он превысил слово. То это значит, что слово сбылось. Подумай об этой стороне: круг будет судить его за ошибку. Не дай им возможности назвать его слово ошибкой.
— И последнее от меня, уже как от лекаря. — Токей отложил оберег. — До срока двое суток, из них день съест рекорд. Не решай в последнюю ночь: решения на пустом теле — это не решения, это диагнозы. Сегодня — спать. Всем. Тебе — первой.
— Ты мне ещё капли выпиши, — сказала Лисса, но огрызнулась вполсилы, по привычке.
— Выпишу, — согласился Токей мирно. — Судзу внесёт в таблицу.
— Кровь — это кто? — спросила вдруг Юки со своего края. Все обернулись, она смотрела на Лиссу, не мигая. — У нас говорили: кровь — те, кто за тобой смотрит. Не те, кто за тобой следит. Реши так — и увидишь, где твой дом. Я решила давно.
— А выкрасть его? — Оки подался вперёд с готовностью человека, у которого план родился раньше мысли. — Дзёгена. Ночью, с борта. У меня в жёлобе верёвка есть.
— Оки, — сказала Судзу.
— Понял. Вычёркиваю. — Он вычеркнул что-то в тетради в самом деле. — Тогда скажу просто: что бы ты ни решила — мы в этом участвуем. Наблюдение имеется у всех присутствующих.
— Свидетели, — проговорила Судзу медленно, глядя в свой пустой третий столбец. — Токей сказал: выбор должен стоять твёрдо и открыто, при свидетелях. Так вот свидетелей не надо искать. Завтра они соберутся сами: рекорд, полный купол, гости со всех куполов и половина долины… А круг ждёт тебя послезавтра. Больше свидетелей в одном месте не будет ни в этом году, ни в следующем.… А круг ждёт тебя послезавтра
Она не договорила, что из этого следует. Она вообще ничего не предложила — только положила число на стол, как кладут ключ, не указывая на дверь. Но Сэт увидел, как Лисса медленно подняла на неё глаза, и как мысль вошла в неё, и как она эту мысль не прогнала.
— У нас внизу говорят: кто грозит третьим днём, тот боится первого, — подал голос Лук, и все посмотрели на него. Он пожал плечами: — Ну, говорят так. Если бы круг мог просто стереть — стёр бы без письма. Письмо шлют, когда нужна ты, а не расправа.
— Иногда нижний город умнее долины, — сказала Судзу, и в её исполнении это была высшая похвала.
— И ещё одно. — Сэт дождался, пока Лисса посмотрит на него. — Я видел Дзёгена с террасы. Через всё поле, зрением. Он устал так, как я не видел никого из старых, — но он не сломан. Течение сухое, ровное, до самого устья. Река в конце лета — но река, и русло её. Что бы они ни готовили ему — он приехал не жертвой. Он приехал досмотреть, чем кончится его слово.
Лисса слушала это, прикрыв глаза, и было видно, что из всех сегодняшних слов эти ей нужнее прочих.
Лисса сидела, глядя на свои руки — на запястья, непривычно голые без красноватых накладок, — и слушала так, как слушают опоры под словами. Потом подняла голову.
— Спасибо, — сказала она, и слово это в её исполнении весило непривычно много. — Мне нужна ночь. Утром скажу, что решила.
Ночь она досиживала у окна общей комнаты, и Сэт вышел к ней, когда купол давно осел в дежурную синеву.
Он принёс ей чай — в её синей кружке, не спрашивая, — и она обняла кружку ладонями, не пригубив: тепло ей сейчас было нужнее питья.
За стеной мерно текла Эвала. Дальше, на террасе трансферов, горели стояночные огни долинного борта — ровные, красноватые, наглые в своей аккуратности. Лисса смотрела на них, подобрав ноги на лавку, и была сейчас младше себя дневной лет на пять.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, — проговорила она, не оборачиваясь. — Не говори.
— Тогда зачем я вышел?
— Затем, что молчать рядом лучше, чем молчать врозь. — Она подвинулась, освобождая край лавки. Они сели плечом к плечу, плечо у неё было каменное. — Он ведь прав, Хидэо. Про накладки. Я их выбила сама. Я всё здесь выбила сама — и всё равно им должна по какому-то списку, который они ведут от моего рождения. Знаешь, что страшнее их расплаты? Что список настоящий. Дзёген отвечает по нему прямо сейчас, за меня, старик, один… — Она оборвала себя, выровняла дыхание по-бойцовски, за три вдоха. — Завтра рекорд твоего Сэндо. Послезавтра утром — срок. Я решу до рассвета.
— Что бы ты ни решила…
— Знаю. Оки уже занёс в тетрадь. — Она почти улыбнулась, и улыбка тут же ушла. — И ещё. Спроси меня когда-нибудь про мою мать. Не сейчас. Когда всё это кончится — спроси, я хочу, чтобы ты знал. Дзёген знает всё, я — часть. По их спискам она тоже когда-то не явилась в срок. Она повернула запястье — голое, непривычно тонкое без красноватой накладки, — и потёрла его ладонью, бессознательно, как трут место, где годами носили ремень. Привычка пережила вещь, вещи всегда переживают легче.
— Сэт. Одно обещание.
— Любое.
— Не любое. Это. — Лисса повернулась и посмотрела ему в лицо, в дежурной синеве глаза у неё были совсем тёмные. — Не дерись за меня. Ни завтра, ни послезавтра, ни когда они начнут стирать Дзёгена и мне захочется, чтобы кто-нибудь их всех положил. Ты это можешь — я видела. Поэтому и беру слово… Бой этот мой. За меня его не выигрывают. Ты выйдешь, ты справишься — за этим дело не станет, — и назавтра у меня будет воля с чужой руки. Дом всю жизнь давал мне имя, место и дорогу за то, что я родилась. Ты дашь мне волю за то, что оказался рядом. Разницы между вами — только твоя доброта, а беру я в обоих случаях даром. Выиграешь ты — проиграю я, и со стороны этого не заметит никто. Я замечу. Мне с этим жить дальше.