Она замолчала и стала ждать: этому в долине учили тоже.
Спорить было не с чем, в том и состояла вся беда. Сэт разобрал её довод, как разбирал чужие связки: по суставам, в поисках подпорки, которую можно выбить. Подпорки не нашлось. Согласиться значило отойти в сторону заранее — в тот единственный день, когда от него был бы толк. И что-то в нём поднялось на дыбы, заметалось и не нашло, во что упереться, потому что перед ним сидела Лисса и была права.
— Обещаю, — сказал он.
— Назови вслух, что обещаешь. — Она не отпустила его взгляда. — Безымянное обещание к утру само себя перепишет, я такие видела.
— Обещаю не драться за тебя. — Сэт помедлил. — Не стоять рядом я не обещал.
— Рядом тебе никто не запрещал. — Лисса выдохнула и снова отвернулась к окну, к красноватым огням на террасе, и в голосе у неё что-то отпустило. — Рядом, если честно, и надо.
— Завтра рекорд. Идёшь?
— Иду. — Она сказала это в стекло, и стекло вернуло ей лицо уже дневное, собранное. — Сяду на виду, у прохода, чтобы из их ложи меня было видно не вставая. Они привезли мне три дороги и ждут, что я поплетусь по какой-нибудь из них. Пусть весь день гадают, по какой.
Огни на террасе за ночь не убавили ни искры. Ждать в долине умели не хуже, чем бегать.
Глава 17
«Отречься первым — значит выбрать. Отречься вторым — значит принять приговор. Слова одни и те же, разница в том, кто успел их произнести».
Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.
Решение Лисса объявила за завтраком — ровно, между чаем и таблицей Судзу, как объявляют расписание.
— Сегодня, после рекорда, при полном куполе, я выйду к их ложе. — Она обвела стол взглядом, никого не пропустив. — Но просить не буду. Слово круга требует явиться и просить. Явлюсь. Вторую половину пусть оставят себе.
— Что вместо второй половины? — спросила Судзу, не поднимая головы от планшета, палец её уже держал чистую строку.
— Увидите. — Лисса допила чай одним долгим глотком, как пьют перед боем. — Скажу только одно, чтобы не дёргались: я помню, чему меня учили с трёх лет. Все их обряды, все формулы, весь порядок. Они привезли сюда порядок — они его и получат. По всей форме.
— Уточнение. — Судзу подняла палец. — Письмо они не приняли: «отречение принимает круг, глядя в лицо». Что помешает им не принять и это? Объявить недействительным, раз сказано без их согласия?
— Песок. — Лисса ответила сразу: думала об этом всю ночь, по глазам было видно. — Слово, сказанное на песке при свидетелях, у долины отменяет только другое слово на песке при свидетелях. Они сами меня этому учили. Их песок, их правило — пусть подавятся собственной выучкой.
— А если тебе просто не дадут говорить? — спросил Оки. — Ну, перебьют. Уведут.
— При тысяче гостей? — Лисса качнула головой. — Не уведут. Им нужен спектакль, Оки. Спектакль не играют с кляпом у второй актрисы — некрасиво выходит.
Токей молча поставил перед ней склянку с каплями. Лисса так же молча выпила — впервые без пререканий, и от этой её покладистости у Сэта по спине прошёл холод: такой собранной он видел её один раз, перед их боем на турнире.
— Стоять будем близко, — сказал Токей. Это не было вопросом.
— Близко, но не рядом. — Лисса поднялась. — Рядом на песке буду я одна. Так надо. Сэт.
Собиралась она недолго: простоя одежда, тренировочная без единого цвета, накладки — в руку, не на запястья. Волосы оставила свободными, по плечам, как носила с самого турнира, — единственное, что было на ней сегодня её собственным знаком, никем не выданным и никому не возвращаемым.
— Помню, — сказал он. — Не драться.
— Не драться, — подтвердила она и на пол-вдоха задержала на нём взгляд. — Сегодня это будет труднее, чем ты обещал. Прости заранее.
Уже в дверях, когда остальные вышли, она придержала его за рукав.
— Одна просьба сверх обещания. Когда я буду там, на песке, — смотри на меня. Не на них, не на ложу, не на Дзёгена. На меня. — Она сказала это без всякой слабости, тоном технического указания. — Формулу я знаю с трёх лет, ноги дойдут сами. А вот куда девать глаза, когда весь купол смотрит на тебя, — этому не учат. Мне нужна одна точка, которая смотрит не так, как все.
— Буду точкой.
— Знаю. — Она отпустила рукав. — Потому и прошу тебя, а не зеркало.
Рекорд Сэндо начался в полдень, и к полудню чаша старшей арены каскада не вмещала желающих.
По ярусам сновали мальчишки с водой и колотым льдом, перекрикивая друг друга, пахло нагретым камнем, благовониями и праздником. Свежий белый песок лежал нетронутый, выглаженный до матового сияния; над чашей висели полотнища дома — глухая зелень с серебром, гостевые ярусы пестрели цветами двадцати домов, и над всем этим, ровным слоем, стоял запах нездешних благовоний — клановые ложи жгли своё, привезённое, и первые ряды пахли другой планетой. Ложу долины Сэт нашёл сразу: красноватый кант, две прямые спины говорящих, за ними свита. Дзёгена посадили во второй ряд — так откладывают вещь, которую предъявят позже.
F7 занял места на общем ярусе, кучно, и Сэт выбрал угол сам: крайний выступ яруса, открытый песку, — место неудобное, продуваемое, зато с белого поля его будет видно одним поворотом головы. Точка обязана стоять там, где её найдут не ища.
Лисса села с краю, у прохода. На её запястьях не было накладок, она держала их на коленях, обе, ремешок к ремешку, и не прятала. Мимо по проходу тёк гостевой люд, и Сэт видел, как взгляды цепляются за красноватую кожу у неё на коленях и уходят, не поняв, — и как один взгляд, из долинной свиты, зацепился и понял, и заторопился к ложе с докладом.
Рекорд Рэйдзи брал у каскада — чистым временем, от нижней черты до верхнего гонга, через весь пояс рубежей старшей арены, при судьях и мерных конструктах, чьи ровные метки плыли в воздухе над ярусами, видимые каждому. Старое время держалось девять лет, и держал его боец дома, которого давно не было на Марсе: ушёл на Землю и не вернулся, как уходили лучшие. Над ярусами, рядом с бегущей меткой попытки, судьи подняли и метку старого времени — бледную, ровную, девять лет неприкосновенную; ей предстояло бежать наперегонки с живым.
— Ставлю выкладку, — сказала Судзу, не отрываясь от планшета. — До середины пояса он идёт вровень со старой меткой или на волос позади. Всё решат верхние рубежи: там его запястье, и там девять лет назад тот, прежний, был моложе, чем Сэндо сейчас.
— Записываю: выкладка имеется, — отозвался Оки и записал в самом деле.
Сэндо вышел на песок без секундантов, в простом тренировочном комбезе, поклонился судьям — и с первого такта Сэт перестал видеть арену и стал видеть метод.
Метроном шёл в полную силу, без противника, против одного времени — и против времени его паузы работали иначе: не опорой между разменами, а дыханием между ступенями каскада, вживлённым так же глубоко и так же невидимо с ярусов. Правое запястье Сэт видел через всю чашу: кривая под гладью вставала под нагрузку на каждом третьем подъёме, и каждый третий подъём Рэйдзи проходил чуть иначе — перестроенным, обереженным ходом, которого не было в его методе ещё на поединке. Он думал после рекорда, вспомнил Сэт, но начал раньше.
Нижние рубежи он прошёл, как проходят собственный коридор, — и бледная метка старого времени шла чуть впереди, на треть корпуса, ровно как считала Судзу. К середине пояса чаша замолчала совсем: слышно стало работу — сухие удары о рубежные щиты, короткий скрип песка, дыхание, разложенное на такты и различимое, казалось, с верхних ярусов. На верхней трети началось то, ради чего Сэт смотрел не глазами. Каждый третий подъём вставал на правое запястье, каждый третий подъём Рэйдзи проходил перестроенным ходом — на полдоли медленнее, на целую долю бережнее, — и разница между ним и бледной меткой стала таять с другой стороны: живой начал съедать девятилетнюю тень. Он не ускорился, понял Сэт. Он перестал терять. Метод больше не тратил такты на то, чтобы прятать слабое от чужих глаз, — слабое было учтено, обережено и встроено, и на сэкономленном методе шёл вверх, рубеж за рубежом, ровный, как рассвет.